— Просто дай мне походить минуту. Дай мне спуститься вниз. Дай мне выйти в сад, чтобы я могла покормить кур. Неси меня туда, если придётся, мне всё равно, я просто…
Я пытаюсь проглотить крик, поднимающийся в горле, но он срывается в рыдание, и когда я наконец справляюсь с очередным вдохом, слёзы текут по моим щекам.
— Заставь это прекратиться, — давясь, произношу я. — Пожалуйста. Просто заставь это прекратиться.
— Я держу тебя.
Птица проскальзывает одну руку мне под колени и поднимает меня прежде, чем я успеваю снова бороться, неся обратно к кровати. Матрас прогибается под моим весом, когда он опускает меня на него, и в тот миг, когда влажные простыни касаются моей спины, я пытаюсь снова приподняться, но создание ловит меня за оба плеча и запирает под своей распростёртой тенью.
— Офелия, посмотри на меня.
— Я не могу дышать.
— Можешь. Твоё дыхание слишком быстрое, но лёгкие работают. — Он держит одну руку твёрдо на моём плече, пока другая убирает влажные волосы с моего лица. — Жар высок, и твои мысли бегут вместе с ним. Ты на третий день, и всё, что делает твоё тело, кажется хуже, потому что ты напугана.
— Это хуже. — Я отворачиваю лицо от бледного клюва, нависающего надо мной, ещё одно рыдание протаскивается через мою грудь. — Это слишком больно. Комната сжимается.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь!
— Нет. Не это. Но я знаю, что делает с тобой жар. — Его большой палец один раз проходит по моему виску, прежде чем он тянется за бутылкой у кровати. — Ты примешь мак, — говорит он, отмеряя его в чашку. — Затем ты будешь спать, пока худшее не пройдёт.
— Я больше не хочу. — Я качаю головой, пытаясь оттолкнуть чашку. — Я ненавижу это. Не хочу снова быть безумной.
— Это будет лучше того, что ты терпишь сейчас, разве нет? — спрашивает создание, держа чашку неподвижно.
— Нет! — Я бью прежде, чем он успевает поднести чашку ближе, моя рука задевает край достаточно сильно, чтобы тёмная жидкость расплескалась по одеялам.
Мои глаза следят за пятном, затем резко возвращаются к длинной костяной маске. Это не мак. Это яд. Птица хочет, чтобы я была покорной. Она хочет, чтобы я была онемевшей и не сопротивлялась, чтобы она могла вскрыть мои рёбра и выклевать мясо с моих костей.
— Отойди от меня! — Я вгоняю здоровую пятку в матрас и отползаю назад, дико пиная спутанное бельё, пока прижимаюсь к стене и вскидываю руки, чтобы отразить огромные чёрные крылья.
Создание отставляет чашку и тянется ко мне.
— Не трогай меня! — Я царапаю его грудь, отчаянно пытаясь ударить плоть под перьями.
— Офелия, прекрати.
Бледный костяной клюв наклоняется ближе, пока я корчусь на простынях, выворачивая бёдра, чтобы уйти от него. Боль разрывает опухоли в моём паху и под руками, но мне почти всё равно. Стены сочатся жёлтой гнилью, тени под кроватью ползут ко мне, и эта огромная чёртова птица идёт, чтобы вырвать мою душу из груди.
Руки смыкаются вокруг моих запястий, прижимая мои руки к матрасу. Я бьюсь против его хватки, рыдая и мечась, как загнанное животное, крича, пока звук не стирается до ничего, кроме сырого, жалящего воздуха, раздирающего моё горло.
— …избавит её от сети ловца и от гибельной язвы…
— Офелия Хэрроу.
Я моргаю, моя грудь вздымается под влажной рубашкой, слёзы размывают тело, нависающее надо мной. Я качаю головой, слабый, сломленный звук проскальзывает мимо моих зубов.
— Ты хочешь кости. Ты хочешь…
— Я доктор Искайрн, — спокойно перебивает он. — А ты мой аптекарь, лежащая в собственной постели с заразой, горящей через тебя. Стены целы, ничто не движется в тенях, и ничто в этой комнате не намерено тебе вредить. То, что ты видишь, — это жар, Офелия. Ничего больше. Он помещает ужасы туда, где их нет.
Моё дыхание сбивается. Я смотрю вверх на клюв, мои мышцы всё ещё дрожат от инстинкта бежать, но чудовищная, распростёртая форма птицы медленно сплетается обратно в широкие плечи мужчины в тёмном плаще.
— Кожа над опухолями размягчилась, — говорит он. — Они готовы к вскрытию, и если мы не дренируем гниль сейчас, яд распространится дальше в твою кровь. Я намеревался онемить твои чувства маком, прежде чем взять лезвие, но ты не будешь его пить, а я не стану вливать его тебе в горло. Так могу я вместо этого использовать отблеск души? Он охладит огонь и притупит боль достаточно, чтобы я мог резать. Пожалуйста, Офелия. Позволь мне использовать свет.
Я пытаюсь ответить ему, но моё горло слишком сухо, чтобы выговорить слово, так что я провожу подбородком по простыням в отчаянном маленьком кивке.
— Я собираюсь отпустить твои запястья, — говорит он тихо, его большие пальцы один раз разглаживают мой несущийся пульс. — Держи руки плашмя на кровати. Не бей меня снова. Но ты можешь держать плащ, если это поможет.
Когда он отпускает, мои руки падают на матрас, но комната снова начинает искривляться, желтея и плавясь по краям.