— Не ешь меня, — бормочу я. — Тебе не позволено. Только отблеск души. Ты не можешь забрать мою душу. Ты понимаешь? Я её храню.
— Я не собираюсь есть твою душу, Офелия Хэрроу; тебе не время умирать, — говорит он. — Я только собираюсь облегчить огонь. Вот и всё.
Он опускается на край матраса, осторожно двигаясь вокруг меня, пока его вес не оседает у моего бедра. Я всё ещё дрожу достаточно сильно, чтобы кровать скрипела, один кулак упрямо скручен в переде его плаща, и сквозь размытость жара его свободная рука поворачивается ладонью вверх между нами.
— …Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…
Синий свет собирается медленно, выливаясь между его пальцами и омывая постельное бельё.
— Ты готова? — спрашивает он тихо.
— Да, — шепчу я, мои глаза отчаянно устремлены на прекрасный свет в его ладони. — Да, пожалуйста.
Он опускает руку, прижимая обнажённые кончики пальцев плашмя к центру моей груди.
Синее проскальзывает под мою кожу, и я втягиваю вдох.
О. На этот раз оно не тёплое.
Сияющий холод устремляется через меня, проскальзывая под моими рёбрами и распространяясь так быстро через мои кости, что моя спина выгибается с матраса. О, это чудесно. Как погрузиться в глубокую, прохладную реку после дней, проведённых жарясь под летним солнцем, холод достигает мест, о которых я не понимала, что они всё ещё горят. Я задыхаюсь и прижимаюсь ближе к его руке, отчаянно нуждаясь в большем.
И затем, милосердно, боль начинает утихать.
Мои плечи оседают на матрас, и ужасная пульсация в моём паху стихает, пока я наконец не могу разжать челюсть. Даже опухоли под моими руками, кажется, меньше настроены делать мою жизнь мучением.
— Это приятно, — выдыхаю я, благодарно погружаясь в влажные простыни. — Спасибо.
— Хм. Да. — Его большой палец легко покоится на моей грудной кости, пока синее продолжает литься под ним. — Мы оставим это там на некоторое время. Достаточно, чтобы притупить боль и снять часть жара с тебя. Нет смысла просить твоё тело вынести больше, чем оно уже выносит.
Я позволяю глазам снова закрыться, погружаясь глубже в матрас, пока чудесный холод распространяется через меня. Снаружи метель бьёт по дому, тряся ставни так яростно, что я почти пропускаю скрежет чего-то тяжёлого, что тащат по булыжникам внизу. Следом голоса, мужчины кричат друг другу где-то в переулке, хотя ветер выхватывает их слова прежде, чем я успеваю их понять.
Я с усилием открываю глаза.
— Что это было?
Искайрн слегка поворачивает голову к окну, когда порыв бросается на коттедж, достаточно сильный, чтобы трясти ставни в раме.
— Ветер, скорее всего. Он усиливается.
Но затем это происходит снова, громче на этот раз.
Мои глаза тянутся в сторону к окну.
— Искайрн…
Ставни распахиваются.
Ветер врывается в комнату, швыряя снег через кровать и задувая свечи, пока дым валит из очага. Занавески хлещут по стенам, пока Искайрн убирает руку с моей груди и поворачивается к окну, синее угасает с его пальцев. И всё же холодный свет, который он уже дал мне, остаётся, слабо светясь сквозь мои рёбра и горло, пока метель бушует вокруг нас.
Дым катится через открытое окно густыми, клубящимися складками, проглатывая фигуру, балансирующую на лестнице снаружи. Одна рука держится за перекладину под подоконником, пока другая сжимает маленькую кожаную молитвенную книжицу, но пальцы, обёрнутые вокруг неё, — почерневшие когти, страницы светятся красным по краям. Его ряса хлещет на ветру, растягиваясь и скручиваясь в сажу, что взбирается по раме и распространяется по наклонному потолку, пока две точки огня горят глубоко в дыму там, где должны быть его глаза.
— …ибо Ты со мною!
Горящие глаза проносятся по кровати, и писание запинается.
— Офи?
— Брат Гидеон, — спокойно говорит Искайрн, поднимаясь с матраса, пока ветер хлещет вокруг его плаща. — Ваша сестра на строгом карантине. Вам не следует быть здесь.
Дым корчится вокруг Гидеона, когда его горящий взгляд проскальзывает мимо Искайрна и цепляется за синее, всё ещё светящееся под моей кожей.
— Что вы с ней сделали? — Края молитвенника горят ярче. — Почему она светится? Что вы сделали с моей сестрой?
— Я её лечу.
— Вы её убиваете!
— Уверяю вас, я делаю совершенно противоположное. — Искайрн движется, чтобы заслонить меня от взгляда. — Это старое лечебное средство из минеральных солей и уксуса, хотя у меня нет ни времени, ни желания объяснять его действие, пока вы цепляетесь за лестницу в метель. А теперь слезайте, прежде чем свернёте себе шею. У меня уже есть одна Хэрроу, которую нужно сохранить живой.
Почерневшие пальцы вокруг молитвенника сжимаются, кожа скрипит.
— Колдовство, — шепчет он, глядя прямо на меня. — Дьявольщина. Дьявол в моём приходе.
— Гидеон, нет, — хриплю я, но он уже отворачивается от окна, одной рукой цепляясь за лестницу, пока швыряет свой голос в метель.