» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 74 из 144 Настройки

— Это просто зуд.

— А ты аптекарь. Надеюсь, ты знаешь лучше. — Я отпускаю её запястье и киваю на табурет. — Сядь. У нас есть ромашка.

Я достаю маленький горшочек с ромашкой и бузиной с полки позади меня. Подойдя к ней, я стягиваю перчатку с правой руки и роняю кожу на прилавок. Мои обнажённые кончики пальцев цепляют край её рубашки, оттягивая грубый лён ровно настолько, чтобы обнажить укус.

Она шипит, когда я размазываю прохладную мазь по пятну, её плечи слегка втягиваются под моей рукой.

— Держись неподвижно, — бормочу я.

— Я держусь неподвижно, — огрызается она.

Я игнорирую её и разглаживаю ещё немного по покрасневшей коже, осторожно обрабатывая к краю, где её ногти уже прорвали поверхность. Мой большой палец оседает в ямке у основания её горла, пока я заканчиваю. Под кожей её пульс даёт быстрый, упрямый трепет, и это ощущение немедленно утягивает мой ум обратно к прошлой ночи.

Она морщится, ёрзая на табурете.

— У тебя холодные руки.

— Нет. Это ты просто очень тёплая, — отвечаю я, хотя, пока мой большой палец медлит, я делаю паузу. — Пожалуй, даже слишком тёплая.

Она шлёпает мою руку, возвращая воротник на место.

— Разумеется, я тёплая. Я сижу в двух дюймах от огня и пью кипящий чай. Хватит суетиться, как старая бабушка.

Я выпрямляюсь, складывая руки на груди.

— Ты почти не спала, а вчера провела полдня, стоя у ямы с одним лишь чёрствым хлебом для поддержания сил. Такими темпами ты рассыпешься в пыль.

Она фыркает в чашку.

— И кто ещё будет делать то, что делаем мы? Брат Матиас? Гидеон со своей молитвенной книгой? Куры?

Она отставляет чашку и поднимается с табурета, ловясь за его край, когда её больная нога протестует, затем выпрямляется и проходит мимо меня.

Упрямое создание.

— Я в порядке, Искайрн, — говорит она. — Совершенно в порядке. Моя нога ведёт себя хорошо, чай горячий, и нас ждут четырнадцать домов на восточном переулке.

Она тянется за корзиной и перекладывает содержимое, засовывая свежий лён рядом с бутылками и проверяя каждую пробку большим пальцем. Мне следовало бы делать то же самое со своей сумкой. Вместо этого я остаюсь где стою и смотрю, как свободная прядь волос соскальзывает вперёд на её плечо, пока она наклоняется над прилавком.

Где-то между одним вдохом и другим я пересекаю пространство позади неё. Я не вполне уверен, что намереваюсь сделать, пока уже не наклонил голову и изгиб моего клюва не покоится легко на её щеке, и когда я легко касаюсь её, она замирает с рукой, всё ещё зарытой в корзину.

Её подбородок приподнимается немного. Затем, очень слегка, она откидывается назад ко мне и вздыхает.

— Если ты будешь делать это на улице, — бормочет она, — люди решат, что ты начал клевать, как ворона.

— Тогда у них будет что обсудить, помимо их скорой кончины, — отвечаю я, и моя рука опускается, чтобы мягко сжать изгиб её бедра.

Она качает головой, слабая усмешка трогает уголок её рта, прежде чем она уворачивается, чтобы её спрятать. Выскользнув из моей досягаемости, она возвращается к прилавку, засовывая последние припасы в корзину.

— Идём, доктор, — говорит она, накидывая плащ на плечи. — У нас нет всего утра, чтобы флиртовать над уксусом.

Она пропитывает маску и завязывает её за головой, пока я натягиваю перчатку обратно, натягивая жёсткую кожу на пальцы. К тому времени, как я заканчиваю, она уже выходит в переулок, оставляя меня стоять у прилавка, пока запах печного дыма и мокрой слякоти вплывает внутрь.

Она устала уже несколько дней. Вот и всё.

Я осмотрел, пожалуй, четыре тысячи случаев жара за свою жизнь и прекрасно знаю, как прочёл бы этот у кого угодно другого. Но Офелия почти не спала две недели — вряд ли удивительно, что её тело начало протестовать. Смертные поразительно хорошо умеют загнать себя в раннюю могилу, настаивая при этом, что совершенно здоровы, и она сделала из этого своего рода искусство.

Вот и всё, что это.

Я следую за ней наружу, притворяя за собой дверь как раз когда горький порыв ветра проносится по переулку.

Есть места холоднее Ланкашира. Я посещал некоторые из них. Ни одно, однако, не кажется столь решительно настроенным загнать погоду под одежду человеку. Ветер идёт с болот, ничто его не замедляет, прогоняя сырой холод через каждый шов моего плаща и вздымая юбки Офелии вокруг её ног, пока мы направляемся к Масляному переулку.

К несчастью, именно там начинается наше утро.

Старший мальчик Нелл Мерсер поймал меня в конце переулка ранним утром, умоляя о чём-нибудь, чтобы успокоить желудок матери. Теперь она сидит у очага сыро пахнущего коттеджа, серая и хрупкая, пока младший из детей цепляется за её юбки и смотрит на нас, засунув большой палец в рот.

— Тошнота уляжется, — говорю я ей, отмеряя перечную мяту в чашку, которую Офелия поставила рядом со мной. — Хотя истощение и горе мало помогут этому.