О, это чертовски скверно. Нужно сменить повязки у кожевника, а старик Гарроу всё ещё ждёт тоник, который я ему обещала вчера. Вместо этого я лежу здесь, пока Искайрн в одиночку тянет весь этот жалкий приход, и я даже не могу собрать силы, чтобы встать с постели и помочь ему.
Очередной медленный толчок боли разливается по моему паху, и в тумане жара моя рука тянется туда. Пальцы скользят под одеяла и следуют по внутренней стороне бедра, пока не находят опухоль, притаившуюся высоко в складке у волос.
Кожа над ней натянута туго и горяча от жара, но под ней есть что-то толстое и твёрдое, глубокий, злой узел, который не поддаётся под кончиками пальцев, а словно отталкивает их. Я чувствую округлый край его, погребённый под плотью, распухший шире двух моих пальцев и слабо пульсирующий в такт моему пульсу. Даже легчайшее давление посылает острую боль, излучающуюся через бедро и вверх в живот.
Я знаю, что это. Я чувствовала это под кожей слишком многих других людей.
— …Маска была закреплена. Она её не снимала. Воздух в домах скверный, да, но травы всегда курятся. Лавка. Кто-то в лавке. Покупатель, дышавший через прилавок. Ткань. Нестираное бельё…
Я вонзаю локти в промокший матрас и заставляю себя приподняться, только чтобы пошатнуться, когда острая боль ловит под руками. Что-то ужасно болезненное живёт в обеих впадинах, и чем сильнее я давлю на постель, тем хуже становится.
Я почти падаю обратно на матрас. Но нет. Ни единого шанса, что я позволю этому прикончить меня лежа. Так что я стискиваю зубы и продолжаю давить, пока не оказываюсь привалившейся к стене, тяжело дыша.
Искайрн мерит шагами узкую полосу пола между дверью и изножьем моей кровати, каждый раз пригибая голову под низкой дубовой балкой, прежде чем повернуть обратно. Три шага в одну сторону, три обратно, голова опущена под стропилами, одна рука прижата к клюву маски.
— …Дом Флетчеров на этом этапе маловероятен. Борис Пенхэлигон, возможно, хотя она никогда не подходила к постели. Её юбки. Корзины…
— О чём, ради всего святого, ты беспокоишься? — хриплю я, едва узнавая собственный голос.
Он замирает на полшаге, бледный клюв поворачивается ко мне, прежде чем он пересекает комнатку и пригибается под низкой балкой у моей кровати.
— Ты проснулась.
— А ты в моей спальне, — замечаю я.
Он игнорирует меня, его обнажённая рука смыкается на краю одеял, чтобы откинуть их.
Я слабо шлёпаю по его руке и выхватываю одеяла обратно, завязывая обе руки в шерсть и решительно натягивая её на бёдра.
— Нет.
Его маска опускается к моим пальцам, белым там, где они вцепились в постель, и остаётся там достаточно долго, чтобы сквозь кость прошёл медленный вдох.
— Офелия, сейчас вряд ли время для этого.
— Для этого всегда время, когда ты пытаешься меня раскрыть, не спросив.
— Я не заинтересован в том, чтобы тебя раскрывать. Я заинтересован в опухолях. Мне нужно тебя осмотреть.
Я знаю, что он прав. В моём состоянии стыдливость должна была бы оказаться где-то в самом низу списка моих забот.
Она не оказалась. Мои пальцы остаются вцепившимися в одеяла.
Это не должно иметь значения после той ночи — после его рук на мне и того, как я позволила ему касаться меня, не прячась. Но это другое. Никто не видел мою ногу годами. Не обнажённой вот так, когда нечем скрыть, как плоть выкручивается выше колена или шрамы, взбирающиеся на бедро.
По-видимому, даже заразы недостаточно, чтобы выжечь стыд.
— Пожалуйста, — говорит он тихо. — Дай мне увидеть опухоль.
Я смотрю на него, мои пальцы всё ещё завязаны в одеялах, хотя, хоть убей, не могу их разжать. Моё дыхание перехватывает, пока сердце колотится о рёбра, и мне приходится тяжело сглотнуть против ужасной тесноты в горле.
Ты можешь это сделать. Можешь.
— Хорошо, — шепчу я, не в силах смотреть на него, пока заставляю пальцы разжаться один за другим.
Его рука скользит мне за плечи, принимая мой вес, пока он укладывает меня обратно на подушки. В тот миг, когда его другая рука тянется к одеялам, я поворачиваю лицо к стене и зажмуриваюсь.
Прохладный воздух движется по моей пропитанной потом коже, когда он отводит одеяла в сторону и поднимает подол моей рубашки высоко на бедро.
Мышца так и не зажила как следует после травмы. Она странно комкается по внешней стороне бедра и впадает с другой стороны, вытягивая всё слегка криво там, где плоть должна идти гладко к бедру. Толстые швы рубцовой ткани пересекают её неровными гребнями, некоторые бледные и плоские от времени, другие сморщенные и верёвкообразные там, где рана разошлась глубже всего, перекручиваясь друг через друга, пока не исчезают в складке бедра. У колена кожа натянута так туго, что блестит, а выше она складывается и вдавливается вокруг худшего из повреждений, будто кто-то разобрал всю ногу и собрал обратно, не особо заботясь о том, где что должно быть.
Это уродливо.
Нет более доброго слова для этого.