От первого прикосновения его пальцев к моей промежности у меня перехватывает дыхание, и он снова начинает двигаться, нащупывая сквозь влажную ткань то самое маленькое, до боли чувствительное местечко и поглаживая его так медленно, что с каждым движением у меня всё сильнее сжимается низ живота.
Я крепче сжимаю его плащ, а мои колени смыкаются вокруг него. Все эти тяжёлые шерстяные слои вдруг становятся невыносимыми, когда от его руки меня отделяет лишь тонкая льняная ткань.
— Искайрн…
— Я знаю…
Жар от отблеска души разливается между моих бёдер, проникая в мышцы и нервные окончания, пока внутри меня не начинает гудеть что-то живое и низкое. Это не похоже на обычное прикосновение. Это похоже на едва слышное жужжание летних пчёл под моей кожей, согревающее мою кровь и кости изнутри.
— Боже… — выдыхаю я, когда ощущение становится сильнее.
Его клюв касается моего виска, прохладная кость прижимается к моей пылающей коже, а затем опускается к мягкому местечку за ухом.
— Позволь этому случиться, — шепчет он, и его слова вибрируют под маской и отдаются в моём горле.
Он отодвигает промокшую ткань в сторону и погружает пальцы в моё влажное лоно, растягивая его ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание. Но он двигается слишком медленно, слишком, слишком медленно.
Мои бёдра сжимаются вокруг его запястья, я подаюсь вперёд, желая большего.
Затем он находит то самое чувствительное местечко внутри меня и проводит по нему пальцем.
— О-о-о…
Он делает это снова, на этот раз настойчивее, и меня пронзает такое сильное наслаждение, что я отрываю бёдра от столешницы.
— Вот так, — шепчу я, ужасаясь тому, как страстно звучит мой голос. — Вот здесь.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы снова войти в меня, на этот раз глубже, и от этого дополнительного растяжения у меня вырывается крик. Пальцы на ногах поджимаются. Я пытаюсь сомкнуть бёдра вокруг его запястья, но он стоит слишком близко, его бёдра удерживают меня открытой, а рука продолжает двигаться с той же неумолимой настойчивостью.
Он толкается вперёд, загибая пальцы.
Снова. Снова. Снова.
Моё дыхание становится прерывистым. Мои пальцы скользят по столешнице. Теперь я слышу себя, каждый вздох и всхлипывание, каждое влажное движение его руки, и от этого звука мне должно хотеться выползти из собственной кожи. Вместо этого я прижимаюсь к нему бёдрами.
Его свободная рука скользит под моим коленом и разводит моё бедро шире. Из-за сорочки я прижимаюсь бёдрами к дереву, и моя рука сильно ударяется о бутылки позади меня. Стакан с грохотом падает на стойку, что-то скатывается с края и разбивается у его ног.
— Не обращай внимания, — хрипит он мне в горло.
Его рука крепко обхватывает меня за талию, а затем снова движется, погружаясь в меня.
Дыхание прерывается. Я прижимаюсь к нему лбом, мои губы касаются холодной кости, когда я оставляю неуклюжие влажные поцелуи на его маске. Я не знаю, хочу ли я поцеловать его, или укусить, или умолять никогда не останавливаться, но мои губы здесь, и он здесь, и каждое прикосновение его пальцев заставляет огонёк души разгораться ещё сильнее.
Мои бёдра беспомощно подаются навстречу его руке. Влажные звуки становятся громче. Я зажмуриваюсь, но от этого становится только хуже. Под нами нет ни прилавка, ни лавки, ни разбитого стекла, только его крепкое тело между моих бёдер и то ужасное, идеальное место, которое его пальцы продолжают находить.
— Искайрн…
Отблеск души бьётся в такт моему пульсу, жар и тяжесть разливаются по бёдрам и внутренней стороне ног, пока мышцы не начинают дрожать. Он проникает глубже, его большой палец движется быстрее, и удовольствие накрывает меня так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. Я сжимаю в кулаках его плащ. Мои бёдра дрожат, прилавок подо мной ходит ходуном, напряжение нарастает, становясь невыносимым, пока я не перестаю думать, не могу дышать, не могу ничего делать, кроме как цепляться за него.
— Пожалуйста, — выдыхаю я. — Пожалуйста, пожалуйста.
И тут я кончаю.
Это чувство разливается по моему телу долгим, сотрясающим всё тело потоком, под веками вспыхивает голубой свет, и я, задыхаясь, прижимаюсь к его груди. Его рука крепко обхватывает мою талию, поддерживая меня, пока я содрогаюсь в конвульсиях, и его прикосновения становятся нежнее только тогда, когда самое худшее остаётся позади, а последние слабые толчки стихают, и я обмякаю в его объятиях, взмокшая и обессиленная, вцепившись побелевшими пальцами в ткань на его плечах.
Он ждёт, пока моё дыхание выровняется, и только потом убирает руку. Длинный костяной клюв в последний раз нежно касается моего уха, когда он выпрямляется.
— Тебе лучше, Офелия Хэрроу?