Мне по-прежнему не разрешают оставаться у постели умирающего до самого конца. В этом он непреклонен. Поэтому я делаю всё, что в моих силах: сижу с умирающими, пока их дыхание не становится всё более поверхностным, стараюсь, чтобы им было удобно, и тихо говорю с ними о том, что может облегчить их уход, независимо от того, верю я в это или нет.
Потом, когда Искайрн говорит мне, что пора, я ухожу. Чаще всего я успеваю дойти только до переулка, как из щелей в ставнях вырывается ослепительно-голубое сияние. Наконец он выходит, тихо прикрывает за собой дверь и замирает как мышь.
К утру тележка уже ждёт ещё одно тело.
А вот и миссис Хиггинс, закутанная в шерстяное одеяло, неловко опускается на землю между Леоном и Матиасом. Тело выскальзывает из их рук и с глухим стуком падает на мёрзлую землю. Следом лопата извести, которую высыпают на одеяло, и она прилипает к влажной шерсти и забивается в складки вокруг тела.
Боже, я больше не могу на это смотреть.
— Идите с миром, — наконец хрипло произносит Гидеон. — Господь даёт, и Господь забирает. Аминь.
Несколько приглушённых всхлипов — и жители деревни расходятся по домам, подняв воротники и склонив головы от снега и горя. Я поворачиваюсь вслед за ними, уже мечтая о тепле в лавке, но не успеваю сделать и трёх шагов, как позади меня чавкает грязь.
— Офи.
Чья-то рука хватает меня сзади за рукав и разворачивает, так что я оказываюсь лицом к лицу с Гидеоном, обветренным и с покрасневшими от ветра щеками.
— Ты видела? — Он снова переводит взгляд на яму, его покрасневшие глаза слезятся от ветра. — Всех их. Они ушли, не успев получить последнее благословение.
— Я видела, Гидеон.
Его пальцы сжимают моё предплечье под манжетой рукава, больно впиваясь в кожу.
— Пшеница и плевелы, Офелия. Вот что это такое. Господь отделяет одно от другого, очищая долину, и если мы хотим пережить это, то должны молиться усерднее. Всё зло, что ещё осталось среди нас, должно быть искоренено, прежде чем Он…
— Гидеон, заткнись.
Кажется, он меня не слышит, и когда его ногти наконец впиваются в мою кожу, я шиплю.
— Да отпусти ты меня!
Я вырываю руку и подтягиваю рукав к локтю. Четыре воспалённых полумесяца уже начали кровоточить, один из них настолько глубокий, что тонкая струйка стекает к запястью. Я смотрю на них, с трудом веря, что он пустил мне кровь, пока читал лекцию о состоянии моей грешной души.
— Ты мой брат, Гидеон, и ты несёшь полную чушь. Здесь не происходит никакого великого отсеивания. Это болезнь. Гнилая кровь, лихорадка, и тела умирают быстрее, чем мы успеваем их спасать. Можешь молиться, пока не сотрёшь колени в кровь, но это не вытащит ни одного из тех, кто лежит в яме, и не спасёт никого из тех, кто ещё стоит на ногах.
— Богохульник. — Он снова протягивает руку и отчаянно сжимает моё кровоточащее предплечье. — Не богохульствуй! Не здесь, не на открытом воздухе! Если ты отвернёшься от Него сейчас, на что нам надеяться? Кто нас защитит?
Никто. Никто нас не защищает. Ты тупой, самонадеянный дурак.
Лопата ударяется обо что-то твёрдое во второй яме, железный звон разносится по всему полю, и Гидеон ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла заглянуть ему через плечо.
Искайрн перестал копать. Он стоит на краю траншеи, положив обе руки на черенок лопаты, и смотрит прямо на нас. Я не вижу его лица за стеклом из кости и янтаря, но теперь я знаю его достаточно хорошо, чтобы в этом не нуждаться. Он свирепо смотрит на меня. Он оставляет лопату там, где она стоит, и идёт к нам по слякоти, известь и влажная земля покрывают его от ботинок до груди.
Когда он приближается, его клюв опускается к руке, сжимающей моё плечо, затем к крови, стекающей по костяшкам пальцев, и, не говоря ни слова, он встаёт прямо между нами, заставляя Гидеона разжать пальцы.
— Аптекарь нужна в другом месте, — говорит он. — У неё идёт кровь, брат Гидеон, и она услышала достаточно. Иди и помолись.
Гидеон переводит взгляд с маски Искайрна на моё лицо, его рот открывается и закрывается, словно он готов осудить и Искайрна тоже, но, заметив кровь, он опускает плечи и снова поворачивается к яме.
Я поворачиваюсь в сторону деревни, но моё колено подгибается в раскисшей грязи, и я ахаю, когда чья-то рука хватает меня за плечо — на этот раз не цепкие пальцы Гидеона, а широкая рука Искайрна в перчатке, которая помогает мне выпрямиться, прежде чем я падаю.
— Иди, Офелия, — тихо говорит он.
Я так и делаю, хотя из-за того, что у меня и так болит нога, моя работа получается довольно жалкой. Искайрн крепко держит меня за руку, пока мы ковыляем по грязному снегу в сторону Бесвика; проповеди Гидеона стихают позади нас, пока не остаётся совсем ничего, кроме редких возгласов «Покайтесь!», доносимых ветром сквозь треск уличных костров.