» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 67 из 144 Настройки

Я был внутри большего числа домов, чем мог бы надеяться сосчитать, принимал детей, чьи имена я забыл задолго до того, как они научились ходить, и наблюдал, как целые семьи старятся вокруг меня. Любое из этих воспоминаний может принадлежать кому-то другому. Младенец, переданный мне, пока его мать спала, возможно, или какая-то маленькая девочка, путавшаяся под ногами во время визита в дом, куда я никогда не возвращался.

Но что, если они не чужие?

Я хватаюсь за край колодца, грязь хрустит под перчатками, холодная сырость пропитывает кожу, пока я упираюсь обеими руками в камень. Мои плечи деревенеют. Всё, чего я хочу, — рвануть эту штуку, пока старый раствор не треснет под моей хваткой.

Что за человек не может вспомнить, были ли у него дети?

Я отталкиваюсь от колодца и начинаю ходить взад-вперёд. Каждый раз, когда мне удаётся поймать воспоминание, другое проталкивается внутрь, прежде чем я успеваю понять первое.

Маленькая рука, зажатая в моей.

Кто-то зовёт из другой комнаты.

Младенец спит под моим подбородком.

— Чёрт возьми!

Кожа трескается на моих костяшках, когда я ударяю по стенке колодца, затем провожу обеими руками по лицу. Но это бесполезно. Младенец плачет снова за моими глазами.

Если они были моими, я должен знать.

— Милости, доктор. Пожалуйста.

Я опускаю руки и смотрю в колодец, где Уильям Мерсер каким-то образом всё ещё жив. Едва. Он втащил себя в изгиб камня и свернулся там так плотно, как позволяет его разрушенное тело, наполовину погружённый в зловонную слякоть и дрожащий так сильно, что зубы стучат. Его лицо распухло почти до неузнаваемости, один глаз погребён под пурпурной плотью, пока другой слабо выглядывает на меня через щель. Его губы рассечены и черны от старой крови, грязь засохла толстым слоем в его бороде и волосах, и почти ничего не осталось от того самоуверенного человека, которого я сбросил в этот колодец.

Мой взгляд опускается ниже.

Сломанная нога лежит бесполезно рядом с ним, искривлённая под водой под углом, от которого даже я морщусь. Его бедро распухло вокруг перелома, пока штаны не лопнули по шву, обнажая злую, натянутую плоть под ними, и что-то густое и жёлтое начало сочиться сквозь разорванную ткань и стекать в слякоть вокруг него.

— Замолчи, Уильям. Я думаю, — говорю я, отворачиваясь от колодца, прежде чем мне придётся вдохнуть ещё одну полную грудь гнили, крови, мочи и дерьма.

— Пожалуйста. Я научился, я. Клянусь этим. Клянусь перед Богом Всемогущим. Я больше никогда не положу на неё и пальца. Я даже времени дня с ней не перекинусь. Никогда больше. Только… пожалуйста, доктор. Вытащи меня отсюда. Я исправлюсь, клянусь.

Я провожу обеими руками по волосам и отхожу от колодца, хотя хлюпанье Уильяма следует за мной по замёрзшей земле.

Жалкая личинка.

Я делаю полдюжины шагов, прежде чем повернуть обратно к колодцу, мои сапоги скрежещут по инею. Чего именно я всё ещё надеюсь достичь? Я хотел, чтобы он испугался, и жалкое создание провело последнюю неделю, рыдая в темноте. Я хотел, чтобы он понял, что сделал с Офелией, узнал, каково это — лежать на дне колодца со сломанной ногой, полностью во власти кого-то, у кого нет особого желания ему помочь.

Что ж, теперь он знает.

Так почему он всё ещё там?

Понятия не имею. Я переворачивал этот вопрос добрую часть часа и ничего полезного не нашёл, что становится чем-то вроде темы этим вечером.

Восемь домов были заперты сегодня. Офелия Хэрроу сама нарисовала чёрные кресты, переходя от двери к двери со смолой, капающей с кисти между её пальцами.

Мервик уже был глубоко в заразе, когда я прибыл, но через несколько недель смерти начали замедляться. Недостаточно, чтобы назвать деревню здоровой, конечно, хотя были утра, когда телега выезжала с единственным телом под саваном, затем утра, когда она не выезжала вовсе. Двери снова открывались. Кто-то растопил печи в пекарне. Дети начали снова пробираться в переулки, и на несколько дней люди Мервика позволили себе поверить, что они пережили худшее.

Затем зараза повернула.

В течение дней каждый кусочек прогресса исчез. Один дом стал четырьмя, и вскоре на дверях было так много чёрных крестов, что я перестал считать. Болезнь распространялась быстрее, чем мы успевали хоронить мёртвых, забирая целые семьи, прежде чем перейти к тем самым людям, которые пытались им помочь. Даже мужчины, копавшие могилы, начали болеть, и вскоре осталось едва достаточно здоровых рук, чтобы опустить мёртвых в землю.

К концу не осталось никого, чтобы звонить в колокол.

Никого, чтобы тянуть телегу для мёртвых.

Я сам тащил их к яме. Некоторых я нёс. Других я заворачивал в оставшийся лён и волочил по улицам одного за другим, мимо дверей, которые больше никогда не откроются. К тому времени было мало смысла помнить имена. Не осталось живых, чтобы их оплакивать, и вскоре не осталось никого, чтобы спросить, куда я их положил.

Когда Офелия Хэрроу прибыла в Мервик, она нашла деревню, полную тел, и одного лекаря, у которого закончились люди, которых можно спасти.