Так что я пришла к собственному объяснению — такому, которое церковь, несомненно, сочтёт столь же порочным, сколь и грешников, которых она так охотно осуждает.
Быть может, чума вовсе не гнев Божий.
Быть может, это земля устала от нас — от крови, въевшейся в её почву, от спин, сломленных на ней, от детей, отправленных спать с пустыми животами, от перехваченных глоток и от девушек, оставленных рыдать в пропахших мочой переулках в руках жестоких мужчин. И теперь она обратилась против нас, отравляя воздух в наших лёгких и гоняя жар по нашим телам, словно наконец решила, что вытерпела достаточно.
Довольно насилия. Довольно гнили. Довольно разрухи.
Миссис Хиггинс ёрзает по другую сторону прилавка. Земля, возможно, и впрямь исчерпала терпение к человечеству, но у меня, к несчастью, всё ещё есть покупатели, которых нужно обслужить, и горшочек с профилактической мазью, остывающий между моими ладонями.
Я заставляю губы сложиться в улыбку и подвигаю горшочек к ней.
— Вот, держите. Немного под носом и по горлу. Мята должна подсластить то, чем вы дышите, а полынь поможет против гнили в воздухе.
Убережёт ли это её лёгкие от заразы — совсем другой вопрос. Но всё же лучше, чем если она забаррикадирует все окна и просидит над жаровней со смолой, пока не задохнётся от дыма раньше, чем чума успеет до неё добраться.
Она прижимает горшочек к груди.
— Да пребудет с вами Господь в эти тяжкие времена, дорогая Офелия.
Да будет Он вам полезнее, чем был до сих пор.
Я позволяю ей сделать три шага к двери, прежде чем прочищаю горло.
— Эм. Миссис Хиггинс. Кажется, вы позабыли о таком пустяке, как оплата.
Она замирает, и между бровей у неё залегает виноватая складка.
— Ах. Да. Насчёт этого. У меня нет монеты.
— О чём вы могли бы упомянуть прежде, чем я пожертвовала ради вас последней хорошей мятой, — говорю я, протягивая руку через прилавок за горшочком.
— У меня есть кое-что… — бормочет она, хлопая по карманам.
К несчастью, настоящая монета стала в Бесвике такой редкостью, что в последнее время я принимала плату луком, ламповым маслом и, в один памятный раз, курицей с особой страстью к нападению на мои лодыжки. Так что когда миссис Хиггинс извлекает два медовых пирога, подрумяненных по краям и блестящих под липкой глазурью, у меня текут слюнки, и всякие притязания на монету вылетают в окно.
— Могли бы и начать с них, — ворчу я.
Улыбка трогает её губы, когда она ставит их на прилавок.
— Я подумала, вы скорее согласитесь, раз уж мазь уже готова.
Я придвигаю пироги к себе, пока она не передумала, и отрываю кусок. Мёд липнет к зубам. После недель того, что Гидеон упорно называет похлёбкой, это, пожалуй, лучшее, что я пробовала за всю зиму.
Миссис Хиггинс посмеивается и шаркает к двери, пригибаясь под хрупкими пучками лаванды, свисающими с балок. Едва она достигает порога, как колокольчик над ним дребезжит, и внутрь влетает щуплый мальчишка, налетая прямо на её юбки.
Она пошатывается в сторону.
— Томас!
— Простите, миссис Хиггинс, — задыхается он, протискиваясь мимо неё. — Мисс Офелия. Вы нужны прямо сейчас. Доктор Тейлор мёртв.
Я фыркаю, всё ещё жуя, и колокольчик дребезжит снова.
— Это была бы на редкость неудачная шутка, даже для тебя.
Он выпрямляется, поднимая своё худое личико, и у меня падает сердце. Томас вечно ухмыляется чему-нибудь — обычно прямо перед тем, как это сломать или быть отогнанным от этого. Сейчас ухмылки нет.
Медовый пирог становится клейким и безвкусным.
— Брат Леон нашёл его в церкви. Все пошли на площадь — слушать брата Гидеона.
Я проглатываю тяжёлый кусок, вытирая мёд с пальцев о фартук. Потрясение подождёт. Тела — нет. Братья будут ждать, что я подготовлю его, прежде чем они завернут тело, так что я снимаю с крюка шерстяной плащ и набиваю карманы травами. Доктору Тейлору уже всё равно, что мы рассыплем по нему. Но деревенские знают обряд, а привычное — одно из немногих утешений, которых в Бесвике всё ещё в изобилии.
Я прячу оставшийся медовый пирог в самый глубокий карман, ловлю Томаса за плечо, прежде чем он успевает убежать, и вкладываю ему в ладонь щепотку медового фенхеля.
— Отнеси это сестре, и оба держитесь подальше от площади. И без того слишком много людей столпилось вместе, не хватало ещё вас двоих туда добавить.
Я жду, пока он выскочит наружу, затем беру с колышка у двери льняную маску, пропитываю ткань уксусом и крепко завязываю сзади на голове.
Снаружи в устье каждого переулка тлеют жаровни, их угли засыпаны можжевельником и смолой, чтобы отогнать испорченный воздух. В теории это разумно. На практике дым осел под крышами так густо, что у меня слезятся глаза, не успеваю я сделать и десяти шагов, а каждый вдох на вкус таков, будто я лизнула изнутри печную трубу.