Задняя сторона моей шеи покалывает, плечи напрягаются. Если он здесь, чтобы снова заставить меня каяться или начать кричать о моих грехах, я вполне могу поджечь себя смолой в углу и покончить с этим.
Он останавливается, не дойдя до прилавка, и протягивает мне горшок.
— Мы сделали густую ячменную похлёбку с луком-пореем и солёной свининой.
Мои глаза мечутся между ним и горшком.
— Это… очень мило.
Он фыркает через нос.
— Это мирное подношение, Офи. Я подумал, это может улучшить мои шансы.
Я беру его и осторожно ставлю на прилавок.
Он скребёт носком одного сапога о край другого, прежде чем прочистить горло.
— Мне не следовало делать то, что я сделал в церкви. И когда флагелланты ушли… — Он проводит рукой по челюсти. — Я испугался. Всё, казалось, разваливалось разом, а ты была там, и я…
— Наорал на меня.
— Офи. Когда мама умирала, она заставила меня пообещать, что я буду заботиться о тебе. — Его большой палец теребит костяшку. — Ты была такой маленькой, что едва могла забраться в свою постель, не стянув с собой половину одеял, а я стоял и кивал, будто имел хоть малейшее представление о том, как растить девочку. Я думаю об этом обещании чаще, чем ты знаешь. И в последнее время я не могу не думать, что я довольно плохо справился с его выполнением.
Хмурость тянет мои губы.
Мама — не то, о чём мы часто говорим. Гидеон был старше, когда она умерла, и я всегда считала это ужасно несправедливым, что у него были эти несколько лишних лет с ней. Он, должно быть, помнит вещи, которые я давно забыла, хотя у меня никогда не хватало смелости спросить его, какие.
Некоторые вещи остались со мной. Её синее шерстяное платье и запах розмарина в её волосах, когда она наклонялась поцеловать меня на ночь. Она вечно выращивала травы под кухонным окном, и я сидела рядом с ней, пока она обрывала листья со стеблей, помогая ей делать маленькие снадобья для того соседа, что постучал тем утром. Она называла меня своим маленьким пудингом, обычно когда я создавала проблемы, и я почти слышу, как она говорит: «Доброе утро, пудинг», всякий раз, когда думаю о ней, стоящей на кухне.
А ближе к концу, когда изнуряющая болезнь держала её в постели так долго, что даже я поняла, что она больше никогда из неё не встанет, её тонкие пальцы гладили мою щёку, пока она говорила мне быть храброй.
После этого папа, казалось, исчез, так и не покинув дом. Он всё ещё работал и сидел у очага каждый вечер, но почти не говорил, и дом затихал вокруг него. Больше никаких гимнов, плывущих с кухни по утрам, и никого, кто пел бы достаточно плохо, чтобы Гидеон жаловался из соседней комнаты.
В основном, однако, был Гидеон. Сжигал кашу, потому что забыл помешать, затем делал такой ужасный беспорядок из моих волос, что я отказывалась выходить из дома, пока он не вырежет ленту. Он также проверял под моей кроватью на монстров и настаивал, что бояться нечего, даже когда я ловила его на том, что он смотрит на следующую ночь.
Моё горло сжимается.
— Ты всегда делал ужасную похлёбку, Гид, — бормочу я. — Но спасибо.
Его рот дёргается, и он бросает взгляд в заднюю часть лавки.
— Доктор Искайрн? Хотите немного?
— Нет, — рокочет Искайрн.
Гидеон переносит вес.
— Я мог бы принести свежий хлеб вместо этого. Или эль — Братья открыли новый бочонок этим утром. — Когда ему отвечают молчанием, его пальцы впиваются в рясу. — Мы в поразительно хорошем расположении духа сегодня. Приход наконец показывает признаки восстановления, слава Богу, и кажется, что худшее из этого испытания наконец позади. Нам следует отпраздновать.
Ступка трескается о верстак, и Искайрн наконец поворачивается лицом к Гидеону.
— Хорошем расположении духа, — повторяет он.
Слабая улыбка Гидеона исчезает, когда он отступает на полшага, его каблук цепляется за рясу.
— Да. Стадо… они снова обретают надежду.
— Чудесное выздоровление, — говорит Искайрн тихо.
Гидеон бледнеет.
— Искайрн, — предупреждаю я, мои пальцы сжимаются на краю прилавка.
— Но как же ваша сестра? — продолжает он, не обращая на меня внимания. — Как же её выздоровление? А?
Гидеон хмурится.
— Я не уверен, что вы имеете в виду.
— Конечно, не уверены. — Голова Искайрна слегка наклоняется. — Вы позорите её перед приходом и кричите на неё, а потом прибегаете обратно с ячменём и солёной свининой, будто тёплая еда может каким-то образом уравновесить весы.
— Я… я пришёл извиниться.
— И так вы и сделали. — Искайрн делает паузу, эти янтарные стёкла устремлены на него. — Но скажите мне, брат Гидеон, сколько раз вы намерены ранить её, прежде чем извинений перестанет быть достаточно? Ваш Господь довольно любит подставлять другую щёку, не так ли? Я всегда задавался вопросом, сколько ударов человек должен вынести, прежде чем прощение станет лишь очередным оправданием для руки, что его ударила.
Злой румянец поднимается по горлу Гидеона, распространяясь под воротом рясы, пока его руки сжимаются по бокам.