— Не говорите мне о прощении Господа. Вы входите в этот приход, ничего не зная о том, что мы вынесли, и берётесь читать мне морали о милосердии?
— Тогда, возможно, вам следует спросить своего Бога, почему так много выпадает на долю вашей сестры.
— Мы все терпим! — Голос Гидеона поднимается с каждым словом, тот знакомый пыл загорается в его глазах, пока я почти не вижу проповедь, формирующуюся внутри него. — Этот приход борется за свою душу. Господь требует покаяния, и мы дадим его Ему. Люди исповедуются. Они постятся. Половина деревни поклялась вырвать с корнем любое зло, что навлекло на нас этот суд, и я не позволю какому-то чужаку приехать в Бесвик и глумиться над их верой просто потому, что он её не понимает.
— Я понимаю её прекрасно.
— Нет, не понимаете. — Гидеон указывает на него. — Вы относитесь к болезни так, будто плоть — это всё, что имеет значение, будто нет порчи за пределами того, что вы можете вскрыть или налить в бутылку. Здесь действуют вещи большие, чем медицина, доктор, хотите вы в это верить или нет.
— Вы путаете неверие с невежеством, — парирует Искайрн, его клюв опускается на дюйм. — Я видел, что покидает человека, когда его сердце останавливается. Я наблюдал, как оно уходит из плоти, и стоял у краёв мест, которые ваши проповеди не смогли бы даже описать. Так что поверьте мне, брат Гидеон, когда я говорю вам, что в этом мире есть вещи куда больше вашего Писания. И куда больше вашего Бога.
Гидеон едва успевает вдохнуть, как леденящий кровь крик разрывает переулок снаружи.
Дверь лавки распахивается, заставляя пучки трав над ней дрожать.
Мэри Вэнс спотыкается через порог, растрёпанная и босая. Младенец прижат к её груди под одной рукой, завёрнутый так плотно в одеяло, что виднеется только покрасневший изгиб его лица.
— Офелия… Доктор… пожалуйста. — Гортанное рыдание разрывает её. — Он не просыпается. Он горит. Я не могу его разбудить!
Я хватаю льняную маску с колышка, завязывая её за головой, пока спешу к Мэри и ловлю её прежде, чем её ноги подгибаются.
— Дайте его сюда.
Она практически роняет свёрток мне в руки, и я поворачиваюсь к Гидеону, который всё ещё стоит там, выглядя совершенно бесполезным.
— Гидеон, вон! — рявкаю я. — Сейчас же!
Младенец пугающе горячий даже сквозь одеяло, его жар горит против моих предплечий, пока я несу его к прилавку. Я кладу его рядом с забытым горшком похлёбки и отгибаю влажную шерсть, запах солёной свинины и ячменя быстро уступает место кислой вони болезни.
Зараза — жалкая гниль у взрослого. У младенца это мерзость.
Две жирные блохи исчезают в складках одеяла, когда я раскрываю его, и я ловлю одну под большим пальцем, прежде чем она успевает исчезнуть в одежде ребёнка, раздавливая её о прилавок, не отводя глаз от него.
Его кожа пятнисто-серая и лихорадочно-красная, его маленькая грудь дёргается под рубашонкой с каждым поверхностным вдохом. Он пытается заплакать, но едва ли какой-то звук выходит, только тонкий, бездыханный хнык и ужасная гримаса лица, будто даже это маленькое усилие причиняет боль.
Искайрн отводит одеяло дальше, пока я проскальзываю двумя пальцами под ворот младенца и отвожу влажный лён в сторону.
Мой желудок падает.
Опухоль сидит глубоко под мягкими складками его шеи, искажая маленькие валики младенческого жира во что-то гротескное. Кожа стала ужасного пурпурно-чёрного цвета в центре, натянутая так туго, что кажется готовой лопнуть, и вся его шея распухла под давлением этого.
Бубон.
И скверный к тому же.
— Христос, — шепчу я.
Пальцы Искайрна в перчатках осторожно ложатся на грудь ребёнка, считая отчаянные маленькие вдохи, пока я тянусь за чистым льном.
Возможно, нам придётся вскрыть его.
Эта мысль переворачивает мой желудок. Я вскрывала больше этих мерзких штук, чем хочу считать, но никогда — зажатую под подбородком, ещё мягким от младенческого жира, на шее едва шире моего запястья. Как, чёрт возьми, мне вставить туда лезвие, не причинив больше вреда, чем пользы?
Рыдания Мэри становятся пронзительными.
— Он ел этим утром. Он был в порядке, Офелия, он был в порядке…
Колокольчик звенит, когда Артур вбегает через дверь.
— Мэри?
— Оставь дверь настежь, — рявкаю я, не оборачиваясь. — Не дай воздуху застояться — и держись позади.
— Нет, — шепчет Гидеон. — Господи, помилуй его. Отче наш, Иже еси на небесех…
— Гидеон, наружу, — требую я.
Его молитва запинается.
— Офи…
— Молись у двери, если должен, но с другой её стороны. Артур, Мэри, вы тоже.
Артур медлит ровно настолько, чтобы мягко взять Мэри за плечи и вывести её наружу, пока Гидеон задерживается в дверном проёме, выглядя совершенно не желающим оставлять ребёнка. Требуется ещё один острый взгляд от меня, прежде чем он наконец следует за ними, притворяя за собой дверь.
— Оставь открытой! — кричу я ему вслед. — Нам понадобится свет.