— Вы хотя бы посидите со мной тогда? Вместо того чтобы маячить в тенях, как заблудившаяся горгулья?
Дерево тихо скребёт по половицам, когда он подтаскивает его ближе и усаживается напротив меня, свет очага снова ловит эту бледную, обнажённую кожу. Затем, с тихим гудением, он поворачивает руки в свечении углей и оставляет их открытыми между нами, ладонями вверх.
Так близко его руки почти бесцветны, пальцы длинные, ногти коротко и чисто подстрижены. Теперь я вижу и шрамы — тонкие серебряные линии, пересекающие его ладони и изгибающиеся над пальцами, такие слабые, что их едва видно.
Я указываю на тонкий полумесяц, пересекающий его указательный палец.
— Откуда этот?
— Я не уверен.
Я поднимаю взгляд на его янтарные стёкла.
— Вы не помните?
— Время — вор, — бормочет он, его голос сливается с треском огня. — Когда создание живёт сквозь века, смертные годы истончаются первыми. Это как капнуть напёрсток чернил прямо в озеро. Всё, что было после того, как я стал этим, я помню достаточно хорошо. Но была жизнь до этого, и очень мало от неё осталось. Есть лица, которые, я полагаю, были когда-то дороги мне, хотя я уже не могу назвать их имена, и где-то дом, чьи улицы я не узнал бы, если бы стоял на них сегодня. Эти отметины были сделаны до того, как я стал тем, что я есть. Какие бы случайности их оставили, они ушли с остальным.
— Это звучит ужасно одиноко, — говорю я тихо.
— Это цена выносливости. Ум может вместить лишь столько, и самое старое уходит первым, хочет того человек или нет.
Я слегка приподнимаю пальцы к его открытой руке, останавливаясь чуть не дойдя до прикосновения.
Только когда он кивает, я отставляю чашку и беру его руку. Я обвожу полумесяц на его указательном пальце кончиком своего. Он держит руку неподвижно, пока я поворачиваю её к свету очага, проводя большим пальцем по маленькой коричневой родинке у основания его. Она чувствуется так же прекрасно, как я и думала.
И без его перчаток запах дождя на сухой земле сильнее, чем когда-либо. Я ловила его следы всякий раз, когда он стоял близко ко мне, обычно погребённые под уксусом и больничным дымом, но здесь он идёт прямо от его кожи. Я наклоняюсь чуть ближе, не в силах сопротивляться желанию вдохнуть его.
О, это приятно.
При всех веках между нами, что-то почти болезненно обыденное живёт в руке под моей. Тёплая кожа, аккуратно подстриженные ногти, старые шрамы, собравшиеся на пальцах. Это всё ещё руки лекаря.
— Ну что, Офелия Хэрроу? — бормочет он. — Они соответствуют вашим строгим профессиональным стандартам?
Я улыбаюсь, мой большой палец делает последний взмах по его коже, прежде чем я отнимаю руку.
— Соответствуют, — уступаю я. — Значительно лучше, чем когда-либо у доктора Тейлора, добавлю я. У этого человека были пальцы как переполненные сосиски и половина ловкости.
Он сгибает пальцы.
— Я буду хранить это сравнение.
Стон вырывается из меня, когда я поднимаюсь, мои колени протестуют после слишком долгого сидения у огня. Я наклоняюсь к нему по пути и щёлкаю самым кончиком его клюва ногтем, зарабатывая аккуратный щелчок по кости.
— Я иду спать. Но чтобы мы были ясны, — добавляю я, — не начинайте ничего воображать. Вам всё ещё нельзя в мою комнату.
Не дожидаясь ответа, я поворачиваюсь обратно к лестнице, мои юбки шепчут по деревянным ступеням, пока я поднимаюсь.
— Спокойной ночи, Офелия Хэрроу.
Я оглядываюсь через плечо и вижу, что он смотрит вниз на свою руку, его большой палец медленно движется по слабым серебряным линиям, которые я обводила мгновением раньше.
— Спокойной ночи, Искайрн.
Глава 17
ОФЕЛИЯ
Мне снилась маленькая коричневая родинка у большого пальца Искайрна.
Из всех вещей, которыми мой спящий ум мог бы выбрать мучить меня — лицо, которого я никогда не видела, костяная маска, тот факт, что он время от времени ест души умирающих, — он остановился на родинке не больше чечевицы.
Родинка.
К счастью, утро было достаточно тихим, чтобы игнорировать себя было относительно легко. Миссис Купер пришла за гвоздичным маслом, следом старый Дэви, чей кашель подозрительно похож на осу, застрявшую у него в горле, хотя он настаивает, что с ним всё в порядке. Нелл Мерсер заглянула за чем-нибудь, чтобы успокоить свой беременный желудок, и это, милосердно, было пределом моих забот.
По нынешним меркам Бесвика это было почти мирно.
При столь малом, требующем нашего внимания, Искайрн занял мою ступку в задней части лавки, пока я работаю по полкам, пополняя то, что прошедшая неделя оставила на исходе.
Я на полпути к тому, чтобы раскрошить свежий пучок тысячелистника в его банку, когда колокольчик над дверью звенит. Гидеон стоит прямо в дверном проёме, прижимая к груди глиняный горшок с крышкой.