Я едва могу пройти по переулку, не встретив кого-нибудь, завёрнутого в шерсть мёртвого лорда. Миссис Хиггинс взяла в привычку носить одеяло на плечах даже в помещении, а вчера я чуть не прошла прямо мимо старого Сэма Сталли, потому что он был так тщательно закутан, что я видела только его нос. И всё же я предпочла бы, чтобы они все бродили, выглядя как плохо запелёнатые младенцы, чем тряслись до ранней могилы.
Ещё лучше — на церковном дворе стало тихо. Я провела целых три утра, не просыпаясь от полуголых мужчин, хлещущих себя до крови. Даже Гидеон стал невыносимо жизнерадостным, решив вопреки всякому разуму, что Всемогущий послал телегу специально, чтобы вознаградить его пастырскую стойкость. Он проводит большую часть дней, устраивая самодовольные маленькие молитвенные бдения на церковном дворе, завёрнутый в довольно хороший овчинный плащ, который, по-видимому, считает личным даром Небес.
А значит, он оставил меня в покое.
Это было чертовски великолепно.
Я плотнее запахиваю новый плащ на плечах, пока мы с Искайрном возвращаемся в лавку после окончания обхода. Переулок всё ещё промёрз под нашими сапогами, но на этот раз я не хромаю через него, потому что моё бедро сегодня ведёт себя хорошо. Время от времени всё ещё есть натяжение, достаточное, чтобы напомнить не быть слишком уверенной, но ничего похожего на глубокую боль, которая обычно заставляет меня стискивать зубы на каждом шагу. Обязана ли я этой передышкой нескольким приличным ночам отдыха или глубоко неестественному средству Искайрна — за использование которого я всё ещё на него довольно зла, — я решила не изучать слишком пристально.
Хорошие дни достаточно редки. Я не собираюсь тратить один из них на спор с ним.
И сегодня ничто не испортило его. Величайший медицинский кризис, с которым мы столкнулись, был восхитительно заурядным.
Когда мы днём проверили коттедж Вэнсов, младенец раскраснелся от зуда, пока Мэри подбрасывала его на плече. Она подняла подол его рубашонки, чтобы показать мне россыпь маленьких красных шишек на его ножках, и я без раздумий прописала промывание отваром щавеля с мазью из сала. В хранимой шерсти всегда есть несколько пассажиров, поместье это или нет, и привезти телегу её в тёплые дома неизбежно должно было их взбудоражить.
Несколько злых укусов — ничтожная плата за то, чтобы держать мороз на расстоянии.
К тому времени, как мы достигаем аптеки, сумерки начали окрашивать небо в пурпурный. Лохматая крыса выскакивает из-под поленницы, обнюхивает замёрзший капустный лист и ныряет в сточную канаву. Искайрн аккуратно обходит её, не сбиваясь с шага, и мы идём дальше. Я спешу внутрь раньше ветра и задвигаю засов за нами, радуясь, что между мной и холодом есть дверь.
Я на полпути к умирающему очагу, когда что-то шуршит позади меня. Искайрн стоит у двери, вешая своё покрытое снежной коркой пальто на колышек. Затем его руки тянутся к латунным пряжкам на запястьях, и я замираю.
За всё время, что он устраивается в моей лавке, я ни разу не видела, чтобы он раздевался.
Медленно он стягивает одну чёрную кожаную перчатку, затем другую.
Святые…
Я полагала, что увижу чешую. Бородавки, возможно. Что-то по крайней мере немного неприятное под всей этой чёрной кожей, учитывая зубы в его сумке и мысль о том, что он такое на самом деле.
Вместо этого, когда он тянется за железной кочергой, он открывает руки, больше подходящие какому-нибудь тихому писцу, склонившемуся над манускриптом.
Они бледные и довольно красивые, его пальцы длинные вокруг кочерги, пока он подталкивает полено обратно в огонь. Маленькая коричневая родинка у основания его большого пальца каким-то образом делает всю руку ещё красивее.
Хм. Интересно, каково было бы провести подушечкой своего большого пальца по ней…
Христос.
— Вы пялитесь.
Я вздрагиваю так сильно, что почти роняю корзину, ловя её у бедра, прежде чем вся чёртова куча не оказалась на полу.
— Я проверяю, нет ли когтей, — бормочу я, сбрасывая плащ и ставя корзину на прилавок.
Искайрн прислоняет кочергу к очагу и бросает на меня взгляд, огонь скользит по бледному изгибу его маски.
— Я был человеком однажды, Офелия. Большая часть изначальной архитектуры осталась нетронутой.
Жар скользит низом по моему животу, оседая где-то значительно более постыдном и заставляя меня переступить с ноги на ногу.
Значит ли это, что у него всё ещё есть…
О, Офелия. Что ты делаешь? Что с тобой не так?
Должно быть какое-то разумное объяснение всему этому, совершенно не связанное с Искайрном или с тем, что может или не может остаться под всеми этими слоями чёрной ткани.
Возможно, это луна. Люди вечно винят луну, когда тело женщины начинает вести себя странно, будто она проводит ночи, дёргая за нашу кровь и устраивая неприятности ради собственного развлечения, и в настоящее время я вполне готова позволить ей взять ответственность за моё.
Только вот у меня были месячные две недели назад, и следующие не должны начаться ещё через две.
Ах. На полпути между кровотечениями. Значит, это моё тело ведёт себя нелепо, и это не имеет никакого отношения к…
Нет. Абсолютно нет.