— Ты не покаялась. — Его глаза мечутся к кладбищенским воротам, широкие и лихорадочно яркие, прежде чем резко вернуться к моим. — Я поставил тебя на колени, Офелия. Я предупредил тебя, что случится, если ты не станешь умолять о прощении за то, что предложила женщине Мерсера. Ты встала на колени, но ты питала грех в своём сердце. Ты глумилась над таинством, и теперь святые люди изгнаны от наших дверей тем самым злом, которое ты впустила.
Тысяча горьких слов скапливается в моём рту, но я их сдерживаю.
— Уверяю тебя, Гидеон, что бы ни прогнало тех людей с булыжников, это была не моя вина.
Рука Искайрна ненадолго ложится мне на талию, слегка сжимая. Я ахаю от неожиданного прикосновения, но прежде чем успеваю повернуться к нему, его рука исчезает.
Гидеон отступает от меня, обе руки зарыты в волосах, пока то немногое самообладание, которое мне удалось из него выманить, снова исчезает.
— Господь отвернул Своё лицо от Бесвика! — кричит он. — Мы отмечены, Офи. Проклятие на нас. Враг пустил корни в самом нашем…
Колокол звонит где-то за церковным двором, и Гидеон запинается. Головы поворачиваются вдоль всей стены, когда шум приближается, следом медленный скрип колёс и ропот голосов, движущийся через толпу.
Сквозь туман появляется телега, которую тянут две лохматые упряжные лошади с головами, опущенными против снега. Возница укутан почти до неузнаваемости в овчину, одна рука обёрнута вокруг поводьев, пока другая раскачивает латунный колокол через борт.
— Одеяла! — кричит он, когда телега перекатывается через канаву и въезжает во двор. — Чистая шерсть и плащи для больного прихода! Спасено из поместья лорда внизу долины! — Колокол звонит снова. — Хозяин мёртв! Его слуги посылают то тепло, что осталось, на зиму!
— Милости, — выдыхает Гидеон.
О, чёрт.
Он пересекает церковный двор прежде, чем я успеваю его остановить, ряса волочится по слякоти, пока он бросает обе руки к приближающейся телеге.
— Брат Матиас! Брат Леон! Быстро. Помогите ему разгрузить.
Возница натягивает поводья.
— Эй, погоди, брат. Ты не можешь забрать всё. У меня после этого Оукхейвен, потом Барроубрук и Брантмарш до темноты. Каждый приход вдоль дороги мёрзнет.
Гидеон смотрит с человека на кучи шерсти, сваленные позади него, явно оскорблённый существованием других деревень.
— Вы пришли сюда первыми.
— Ага. Потому что Бесвик был первым на дороге.
Гидеон не обращает на него внимания.
— Слышите? — зовёт он собирающимся деревенским. — Бесвик первым. Идёмте же. Помогите Братьям.
— Я не говорил, что вы можете взять всё…
Слишком поздно. Люди уже движутся.
— Это действительно из дома лорда?
— Посмотрите, какая толстая!
— Осторожно с лошадьми, Томас, вернись сюда…
Возница сбрасывает узлы с телеги, и я ловлю один, прежде чем он падает в слякоть, таща его к участку сухого камня, прежде чем запустить пальцы под бечёвку.
— Их проветривали? — резко окликаю я его, проверяя плетение осторожными пальцами. — Их выбивали перед упаковкой? Нам не нужна гниль из долины, обёрнутая вокруг наших людей.
— Не нужно проветривать, госпожа, — отвечает возница, бросая ещё один тюк Матиасу. — Старый лорд умер от восьмидесяти зим и изношенного сердца, не от заразы. Перестал дышать тихо во сне. Его люди сняли их прямо из бельевых шкафов, чтобы послать вверх по долине.
Шерсть разлетается под моими руками. Она толстая и сухая, восхитительно чистая. В плетении нет сырости, ни запаха болезни… Просто хорошая овечья шерсть, снятая с постелей и шкафов какого-то мёртвого лорда, чьи монеты наконец стали для него бесполезны.
Миссис Бейкер уже плачет, заворачивая большой отрез тяжёлой фризовой ткани вокруг своей маленькой девочки, подтыкая его под подбородок ребёнка дрожащими руками. Миссис Холт загнала возницу к колесу и яростно спорит за второй плащ на том основании, что у одного из её есть дыра на плече и, следовательно, он, по-видимому, не считается. Брат Матиас несёт охапки к церковным ступеням. Брат Леон выкрикивает имена. Даже Гидеон перестал возвещать конец дней достаточно надолго, чтобы организовать кучу для больных.
Всю зиму я смотрела, как туман ползёт под двери и оседает в постелях, пока даже обычный кашель не становится влажным и уродливым. Эти одеяла не вылечат заразу, но они могут избавить несколько бедных душ от мучений замёрзнуть насмерть, пока они ждут, когда она с ними покончит.
Прижимая серое покрывало к груди, я отступаю от давки вокруг телеги, улыбка трогает мой рот.
Впервые за месяцы легче считать то, что мы приобрели, чем то, что потеряли.
Возможно, у Бесвика ещё есть шанс.
Глава 16
ОФЕЛИЯ
Прошло три дня с тех пор, как приехала телега, и Бесвик каким-то образом стал новым. Как будто кто-то вырвал всю эту жалкую деревню из земли, засунул обратно в утробу и родил во второй раз — розовую, кричащую и полную решимости жить.