— Мороз, — задыхается он. — Он пришёл ночью. Мы все замёрзли.
Он стоит передо мной, раскрасневшийся, потеющий и очень… не замёрзший.
Я складываю руки под плащом.
— Январь. На земле снег. Мне следовало бы больше беспокоиться, если бы вы не замёрзли.
— Не зима. Не Божий чистый холод. Это пришло из-под нас. — Он крестится непослушными пальцами. — Ветер поднялся из могил, холодный, как сама яма. Мы не могли говорить, не могли даже поднять руки, чтобы сотворить крестное знамение, и всё это время что-то ходило среди нас.
Вокруг него двое других мужчин начинают молиться громче.
Флагеллант наклоняется ближе, его дыхание дрожит между зубов.
— Это место проклято. Слышишь меня? Проклято. Господь отвернул Своё лицо от Бесвика, и то, что Он оставил позади, принадлежит яме. Мы чувствовали, как Враг ходит среди нас, пока мы лежали беспомощные на камнях. Я не буду найден стоящим здесь на коленях, когда земля поглотит это целиком.
Не дожидаясь ответа, он спотыкается вокруг меня, почти теряя равновесие на слякоти, затем срывается на бег по переулку. Его братья следуют с грохочущей за ними тележкой, молитвы и испуганные крики постепенно растворяются в тумане.
— Вы имеете к этому какое-то отношение? — шепчу я человеку у моего плеча.
Его клюв поворачивается ко мне.
— Я почтенный лекарь, Офелия Хэрроу. Я не управляю ветром.
— Искайрн.
Он пожимает плечами.
— Они были поразительно громкими. И вам нужно было как следует отдохнуть.
О. Нелепое тепло ползёт по задней стороне моей шеи вопреки холоду.
— Вы напугали больше дюжины святых людей до полусмерти, — бормочу я. — Полагаю, это называется ересью.
Он наклоняется ближе, ширь его плаща заслоняет меня от резкого ветра.
— Трудное преступление, когда речь идёт о женщине, у которой нет веры, — бормочет он.
— Это не относится к делу.
— Разве? Если ни один из нас не питает благоговения перед церковью, я теряюсь в догадках, чьи нежные чувства я должен оскорблять.
— Гидеона, — парирую я, кивая на кладбищенские ворота, где мой брат смотрит вниз по пустому переулку в отчаянии, хватая жирные пряди своих волос.
— Вы заботитесь о богословских чувствах вашего брата примерно так же, как и я.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, отказываясь улыбаться.
— Вы совершенно безумны, не так ли?
— Возможно, — говорит он, и прежде чем я успеваю придумать что-нибудь в ответ, один палец в перчатке находит мягкую плоть у моей талии и резко тычет в неё.
Я втягиваю испуганный вдох и дёргаюсь в сторону, моё плечо задевает его грудь, когда я оборачиваюсь, чтобы сверкнуть на эту чёртову маску. Ублюдок уже убрал руку под плащ, конечно, оставив меня ни с чем, чтобы шлёпнуть, и с глубоко раздражающим подозрением, что он прекрасно знал, какой звук это вытащит из меня.
— Но вы ведь поспали, не так ли? — размышляет он.
Я закатываю глаза к небу и отступаю на шаг за пределы его досягаемости, на всякий случай, если он решит, что моя талия требует дальнейшего внимания. Прежде чем я успеваю сказать ему, куда он может засунуть свой профессиональный мир, вопль поднимается от кладбищенских ворот.
— Офи! — Гидеон направляется к нам. — Офи, они ушли. Все ушли. Я пытался их остановить; я сказал им, что здесь они в безопасности, что бы ни случилось прошлой ночью, это не причина оставлять приход, но они не стали слушать. Ни один из них.
К тому времени, как он достигает нас, он дышит почти так же тяжело, как я из-за сапога.
— Собственные кающиеся Господа, Офи. — Его голос надламывается. — Люди, пересекшие всю страну, хлеща себя ради Него, и даже они испугались достаточно, чтобы бежать.
— Гид…
— А что, если они правы? — шепчет он. — Что, если здесь есть что-то, от чего я не могу их защитить? Я продолжаю говорить всем, чтобы они верили, оставались, доверяли, что Бог не оставил нас, а теперь даже такие люди бегут.
Я вздыхаю и тянусь к руке Гидеона, проводя ладонью по влажной шерсти, где она дрожит под моей рукой.
— О, Гид. Они испугались, вот и всё. Испуганные люди говорят всякие глупости, особенно когда так долго голодали на снегу.
Его рот сжимается.
— Но да, — добавляю я, теперь мягче, — жаль, что они ушли. Правда. Я знаю, что значило для тебя их присутствие здесь. Хотя признаюсь, что по ночным воплям я буду скорбеть несколько меньше.
Он не улыбается. Его пальцы сжимаются на переде рясы, плечи выпрямляются, и вот снова брат Гидеон, его лицо кривится.
О, поехали.
— Это твоя вина, — огрызается он.
Моя рука падает с его рукава.
— Прошу прощения?