Я упираюсь правой ногой в половицы, стискиваю зубы и делаю последний, могучий рывок. На этот раз кожа освобождается с влажным хлюпающим шлепком, который отправляет мою руку назад, а локоть — прямо в край прилавка.
Великолепный шип боли простреливает до самого плеча.
— О, ты, сука, — шиплю я.
Сапог падает из моей руки, пока я прижимаю пульсирующий локоть к груди, упорно отказываясь смотреть на Искайрна. Проклинаю ли я чёртов сапог или бессмертную куриную задницу, стоящую рядом и наблюдающую моё унижение, на данный момент — чья угодно догадка.
Прежде чем я успеваю решить, кто из них заслуживает этого больше, крик взмывает по переулку.
— Нет! Вы не можете так поступить! Пожалуйста!
Гидеон.
Ещё один голос обрушивается поверх его, следом грохот ручной тележки и торопливый стук сапог по слякоти.
О, что теперь? Кто-то мёртв в переулке? Ещё один дом перешёл к жару? Кто-то нарушил карантин? Братья устроили очередное представление на площади? Гидеон наконец обнаружил, что такое Искайрн, и собрал приход, чтобы тащить его на церковный двор?
Табурет со скрежетом отъезжает назад, когда я вскакиваю и хватаю плащ с крючка. Едва успеваю накинуть его на плечи, как я уже снаружи, один сапог ещё надет, а другой брошен у прилавка, оставляя мою серую чулочную ступню встречать ледяной камень. Люди тут, там и везде, их фигуры наполовину теряются в густых сугробах, и как бы я ни вытягивала шею, я едва могу разобрать, что происходит.
Искайрн подходит и встаёт позади меня в дверном проёме, достаточно близко, что его тепло просачивается сквозь мой плащ, и одно глупое мгновение я ужасно искушаюсь откинуться на него и украсть столько этого тепла, сколько смогу. Он пахнет холодной землёй и хорошо выношенной кожей, с тем странным, пропитанным дождём запахом, который я стала с ним связывать, настолько отличающимся от дыма и зимней гнили, висящих над Бесвиком, что я почти забываю, зачем вышла.
Нет, Офелия. Замолчи.
Я щурюсь в снег, когда знакомая фигура мелькает мимо конца переулка, затем кладу два пальца в рот и свищу.
— Томас! Эй! Из-за чего весь переполох?
Мальчик останавливается на месте и оборачивается, задыхаясь достаточно сильно, чтобы посылать маленькие облачка пара в воздух.
— Это флагелланты, мисс Офелия! Они уходят!
В мгновение ока он уже снова несётся к церковному двору, сапоги скользят по слякоти, пока он не исчезает между домами.
Я высовываюсь чуть дальше из дверного проёма, чтобы проследить за ним, только чтобы холод не впился сквозь чулок на моей левой ноге. Взглянув вниз на серую шерсть, уже темнеющую от влажного камня, я тру рукой лоб.
— Искайрн, принеси мой сапог.
Он молчит позади меня.
Я закрываю глаза и выдыхаю через нос.
— Пожалуйста, принеси мой сапог. Прости. Спасибо.
Чёрная рука в перчатке тянется мимо моего плеча мгновением позже, провинившаяся штука свисает с его шнурков. Я беру её, засовываю промокшую ногу внутрь и впихиваю кожу обратно на место, прежде чем плотно запахнуть плащ.
— Идём, — бормочу я, уже отправляясь за Томасом и завязывая маску. — Прежде чем Гидеон свернёт себе шею.
К тому времени, как мы достигаем церковного двора, булыжники взбиты в серую слякоть под десятками сапог и босых ног, и всё место растворилось в бедламе. Бродячие флагелланты, которые провели добрую часть недели, разбив лагерь у церкви и не давая всем спать своим пением и восторженными попытками содрать кожу со своих спин, теперь суетятся.
Узлы бросают в задок их ручной тележки, не заботясь о том, что куда падает. Кожаные бичи исчезают под одеялами и грязными реликвиями, пока мужчины с ещё засохшей кровью между лопаток спотыкаются друг о друга в спешке собрать всё, что принесли с собой. Некоторые молятся достаточно громко, чтобы их было слышно над остальными; другие перекрикивают друг друга, а один, по-видимому, вовсе отказался от языка в пользу одного и того же пронзительного звука каждые несколько вдохов.
Естественно, половина Бесвика пришла посмотреть.
Я не могу притворяться, что их уход разбивает мне сердце. С момента прибытия они кровоточили на церковных ступенях, пугали детей и каждую ночь производили такой жалкий гам, что я рассматривала возможность задушить нескольких из них сама просто ради шанса на непрерывный сон. И всё же. Мужчины, готовые разодрать себе спины во имя Бога, обычно не разбегаются при первом признаке беды.
— Братья, именем Божьим! — зовёт Гидеон с церковных ступеней, одной рукой хватая перед своей рясы, а другой бесполезно тянясь за человеком, уже наполовину пересёкшим двор. — Вы не можете оставить этот приход тьме!
Ещё один пробивается мимо брата Матиаса с окровавленной полосой льна, обёрнутой вокруг груди, и связкой бичей, зажатой под мышкой. Я встаю прямо на его пути, прежде чем он успевает последовать за остальными в переулок, и ловлю его за локоть.
— Что случилось? — требую я.
Его глаза налиты кровью, белки видны вокруг них, а зубы стучат, несмотря на пот, блестящий сквозь грязь на его лице.