Сегодня ночью никакие больничные палаты не требуют моего внимания, так что я снова скольжу в лунный свет и пробираюсь через спящую деревню, прорезая путь между закрытыми ставнями домами и пустыми переулками, пока крыши не редеют, а силуэт старой мельницы не поднимается над полями.
Обычно я слышу Уильяма прежде, чем вижу колодец, хотя никогда с расстояния больше нескольких ярдов. Деревня в полумиле позади меня, мельница пуста, и я не видел причины позволять его шуму разноситься туда, где мог бы забрести пастух, так что всё, что он делает там внизу, поднимается по стволу и останавливается у края.
Последние несколько ночей он почти не умолкал. Он кричит, пока голос не сорвётся, затем проводит некоторое время, хлюпая носом и умоляя выпустить его, прежде чем вспомнить, что ненавидит меня, и пригрозить, что сделает, когда доберётся до меня.
Сегодня, однако, ничего. На этот раз обросший мхом камень у тропы сидит в полной тишине, и обычный крик Уильяма не доносится сквозь землю. Я замедляю шаг, подходя, снимаю сумку с плеча и тихо ставлю её на траву.
Это необычно.
Я подцепляю пальцами кожаные завязки на затылке и ослабляю их, осторожно отводя костяную маску от лица. Следом идёт широкополая шляпа, и я осторожно кладу её на плоский участок камня у края колодца, где мох не испортит фетр.
Кожа под маской липкая от пота, и первое прикосновение прохладного воздуха к ней так желанно, что мои глаза почти закатываются. Ветер движется по шрамам вдоль моей челюсти и скользит в волосы, прилипшие к коже головы. Я провожу рукой в перчатке через густые тёмные пряди, отводя их назад от шеи и висков, прежде чем закрыть глаза и сделать долгий вдох через нос.
Куда лучше.
Я никогда не видел смысла набивать клюв травами, как это делают смертные лекари. Зараза не может меня коснуться, а проводить полдня, дыша ничем, кроме розмарина и камфоры, звучит достаточно жалко и без добавления болезни в эту сделку. И всё же мало удовольствий больше, чем снять эту проклятую штуку, чтобы можно было нормально дышать.
Я опираюсь предплечьями на мокрый край колодца и смотрю вниз.
В тридцати футах ниже лунный свет достигает ровно настолько, чтобы выхватить его из темноты, сгорбленного в зловонной воде, стоящей застоявшейся годами, слишком обессиленного, по-видимому, чтобы кричать. Жирная плёнка налёта цепляется за поверхность, разрываясь вокруг него всякий раз, когда он шевелится, а его одежда промокла насквозь, затвердевая от мороза везде, куда может добраться холод. Его сломанная нога лежит неловко искривлённой под ним, бедро распухло почти вдвое против должного размера, а смещённая кость давит на плоть так сильно, что я могу разглядеть ужасную выпуклость даже отсюда.
Падение туда, конечно, не сломало её. Я сломал. Четыре ночи назад, когда я поймал его идущим домой и стащил с переулка в темноту, потребовалось лишь краткое, точное давление на бедренную кость, чтобы произвести вполне удовлетворительный хруст. Структурная коррекция, чтобы уравновесить мои собственные весы. Если ему суждено провести время в темноте, казалось лишь уместным, чтобы он сделал это с травмой, зеркально отражающей ту, что он нанёс Офелии Хэрроу.
На это отвратительно смотреть, и Уильям Мерсер, по-видимому, пришёл к тому же выводу.
Я достаю из кармана яблоко и вытаскиваю маленький нож из-за пояса. Я срезаю полоску кожуры и бросаю её в колодец. Она падает с влажным шлепком на его макушку.
Он вздрагивает и смотрит вверх, щурясь в темноте, пока его взгляд не останавливается на моём лице. Мгновение он просто таращится, его рот открывается, пока глаза блуждают по моим чертам. Затем сдавленный звук вырывается из него, и он отползает назад так отчаянно, что обе руки исчезают в жиже.
— Дьявол, — рыдает он, его голос срывается о стены. — Милости, Господи, милости… не ешь меня. Пожалуйста, не забирай мои глаза…
Я срезаю ещё полоску кожуры и позволяю ей упасть, прежде чем убрать нож.
— Съешь это, Уильям, — советую я. — Цинга — весьма неприглядный способ умереть.
Сок капает с моего подбородка, пока я откусываю здоровенный кусок. Мне не нужна смертная еда для поддержания жизни, но это никогда не мешало мне ею наслаждаться, и признаюсь, яблоки в Бесвике восхитительны.
Пока я жую, я тянусь вниз за маленьким жестяным ведёрком у своих ног, бросаю туда две чёрствые корки хлеба и мех с водой из канавы, затем пропускаю старую потрёпанную верёвку через руки и опускаю в темноту.
Он бросается к ней, разбрызгивая грязную воду на рукава, пока подтягивает ведёрко к себе и вгрызается в одну из корок, запивая её отчаянными глотками, прежде чем слова выплёскиваются между вдохами.
— Я знаю, зачем ты пришёл, — хрипит он, его северные гласные тяжело тянутся. — Я знаю, что ты такое. Бог послал тебя за то, что я сделал с ней, да? Вот что это.
Я откусываю ещё фрукта и жую медленно.