— Значит, утешение для вас.
— Утешение для них. То, что я от этого выигрываю, не делает его менее настоящим.
Её рот открывается, затем закрывается снова.
— А если вы не едите это?
— Тогда я слабею. Учитывая достаточно времени, полагаю, я в конце концов умру от голода.
— От голода? — Она оглядывает меня сверху донизу, её выражение снова меняется. — Значит, вы должны быть живы. Но если вы живы, то как у вас есть записи собственной рукой, датируемые трёхсотлетней давностью?
— Я полагаю, что я мёртв.
— Вы так полагаете? Как человек может не знать, мёртв ли он? — Её взгляд падает к моей груди. — У вас есть пульс?
— Да, хотя сомневаюсь, что вы найдёте это особенно утешительным. Он слабый и довольно плохо держит время.
— И вы не знаете почему?
— Не знаю. Был человек, а потом было это. Что лежало между двумя, я не помню.
Она изучает меня с выражением, к которому я привык на лицах озадаченных лекарей. Хотя подозреваю, у большинства из них хватило бы здравого смысла перестать задавать вопросы, прежде чем обнаружить, насколько необычен их пациент на самом деле.
— Но как же люди? — спрашивает она. — Вы продолжаете говорить, что их души покидают их, но в человеке должно быть больше, чем то, что вы едите. Их воспоминания, их грехи. Что со всем этим происходит?
— Как я сказал, это уходит дальше, насколько я понимаю. То, что я потребляю, — лишь эссенция, лишённая личности, которую она когда-то несла. Остальное стекает с неё, как вода с ткани, и продолжает путь туда, куда такие вещи должны идти.
— Куда?
— Я не знаю.
— Вы ели души триста лет и ни разу не подумали проследить за одной?
— Я думал об этом много, Офелия. К несчастью, размышления не приблизили меня к ответу. — Я поворачиваю перчатку на запястье, разглаживая ещё одну складку на коже. — Есть места за пределами этого мира. Я стоял достаточно близко к краям некоторых, чтобы знать это, хотя похоже ли какое-нибудь из них на Небеса, о которых говорит ваш брат, я сказать не могу.
Она замолкает, её глаза устремлены на меня.
Я ожидал, что её встревожит перспектива загробной жизни, возможно, она даже спросит, не встречал ли я какую-нибудь несчастную душу, отвязанную от плоти. Вместо этого её пальцы крепче сжимают ступку.
— Но если души реальны, — бормочет она, почти себе. — Это значит, что что-то должно было их туда вложить.
— Полагаю…
— Что значит, Он был там. — Её голос срывается, и она отводит от меня взгляд. — В колодце. Он слышал каждый… — Она прижимает тыльную сторону запястья ко рту, втягивая вдох, который очень мало делает для её успокоения. — Нет. Я не буду это слушать. Я потратила всю свою жизнь…
— Офелия Хэрроу. Я ходил по этой земле очень долго и ни разу не встречал его. Возможно, что-то создало всё это. Мир должен был где-то начаться, и я не видел ничего, что предполагало бы, что он построил себя сам. Но если есть создатель, я нашёл мало доказательств, что он заботится о том, что происходит после.
Медленно её запястье опускается от рта.
— Но вы не можете сказать, что его нет.
— Нет. Как не могу сказать, что он есть. Я видел множество вещей за своё время, Офелия, и ни одна из них не дала мне удовлетворительного ответа на этот вопрос.
Она опускает взгляд, изучая потёртый деревянный прилавок.
Некоторое время ни один из нас не говорит. Я слышу, как ветер тревожит ставни, и где-то за ними телега грохочет по неровным камням. Пальцы Офелии ослабли вокруг ступки, хотя она не делает попытки его опустить.
— Тогда во что вы верите? — спрашивает она наконец.
— В природу, по большей части. У неё есть значительное преимущество: она существует, верите вы в неё или нет. — Я киваю на полки позади неё. — Вы берёте то, что растёт из земли, и используете это, чтобы поддерживать своих пациентов. Я беру то, что заканчивается, чтобы поддерживать себя. Принцип не так уж сильно отличается, хотя я понимаю, что сравнение может показаться вам неприятным.
— Показывается.
— Я так и думал. К несчастью, природа никогда не проявляла особой заботы о том, оскорбляют ли нас её устройства. Вы едите зайца, заяц ест клевер, и однажды черви съедят вас. Я занимаю другое место в том же довольно неприятном круге.
— Я не клевер. — Она сверлит меня взглядом, и на мгновение я начинаю надеяться, что её негодование вытеснило часть её прежнего страха. К несчастью, она ещё не закончила со мной. — А как насчёт людей, которые вовсе не умирают и не больны?
— А что с ними?
— Вы провели последнюю четверть часа, настаивая, что забираете души только у людей, уже стоящих у двери смерти. Так что именно вы сделали с Билли Мерсером? Потому что я проверила вашу книгу, доктор. Его имени там не было.
— Уильяма Мерсера нет в моей книге, потому что я не касался его души.
Она хлопает ступкой по прилавку.
— Тогда. Где. Он?