Признаюсь, я уже получил определённое удовольствие, угрожая его подъязычной кости. Но это было до того, как я узнал о колодце — до того, как я узнал, что он оставил Офелию Хэрроу в темноте. И это было, конечно, до того, как я увидел синяки, сходящие на верхней части руки Нелл.
Пациенту с лягнутыми кишками придётся подождать.
Я оставляю Масляный переулок позади и продолжаю путь через спящую деревню, где последние обрывки свечного света исчезают, когда дома уступают место открытой земле. Туман лежит густо над полями, поглощая далёкие живые изгороди, пока под моими сапогами не остаётся видимой лишь узкая полоса покрытой инеем травы. Каждый шаг проламывает серебряную корку с мягким, хрустким хрустом, и звук странно далеко разносится в тишине.
За дорогой Бесвик растворяется в немногом большем, чем несколько тёмных крыш, поднимающихся сквозь туман. Я пересекаю поле к деревьям, проходя мимо изгородей, чьи голые шипы унизаны влагой, пока более высокая трава влажно задевает моё пальто. Впереди лес медленно выступает из белизны, его тонкие чёрные стволы собираются теснее под сплетением ветвей.
Ещё несколько шагов приводят меня к низкому кругу старого камня, обросшему мхом и скользкому от холода.
Я останавливаюсь рядом с ним.
Тот немногий лунный свет, что пробивается сквозь облака, ложится на верхние камни, но ниже — ничего. Сырой воздух поднимается из проёма, неся запах земли и старой воды.
Я кладу одну руку в перчатке на край и наклоняюсь.
Некоторое время нет ничего, кроме скрипа ветвей и хрипа моего дыхания под маской.
Затем, далеко внизу, что-то движется в чернильной тьме, и медленная рябь воды шепчет о камень.
Медленно мои губы кривятся под клювом.
— Здравствуй, Уильям.
Глава 13
ОФЕЛИЯ
Вчера я прекрасно справлялась. Были пациенты, которых нужно осмотреть, и лекарства, которые нужно приготовить, что оставляло очень мало места для размышлений о том, что огромный лекарь, шагающий рядом со мной, был жив триста лет и время от времени проглатывал то, что выходило из человека, когда тот умирал. Я подавала ему инструменты. Он раздражал меня. Я раздражала его. Всё было относительно нормально — настолько нормально, насколько это возможно, когда доктор, строго говоря, не доктор.
Потом солнце село, одеяла поднялись, и то, что произошло между десятью и четырьмя, — дело между мной и потолком. Очень мало из этого включало сон.
Дневной свет делал всё легче игнорировать. В темноте моему уму нечем было заняться, кроме как вытащить каждую неприятную вещь, о которой я старалась не думать, и разложить её за моими веками.
Одну минуту я была снова у колодца, и чёрная вода смыкалась над моей головой. В следующую я слышала треск собственной ноги, ломающейся заново. Где-то между ними была Элис Флетчер, лежащая под своими одеялами, пока тот невозможный синий свет лился из её рта и исчезал в Искайрне.
Каждый раз, когда я отталкивала один образ, на его место приходил другой. К шестому часу я лежала там с красными глазами и ломотой, совершенно устав от собственных мыслей, когда слабый звон стекла донёсся снизу сквозь половицы.
Ни один здравомыслящий человек не стал бы вламываться в запертую аптеку, чтобы рыться в моих настойках.
Этот громадный, птицеклювый ублюдок.
Я вскакиваю, хватаю железную кочергу у очага и марширую вниз с такой силой, что каждая ступенька жалуется подо мной. Пусть слышит, что я иду. Два дня назад я могла бы просто отчитать наглого мужчину. Сегодня я, по-видимому, спускаюсь вниз, чтобы проклясть трёхсотлетнего пожирателя душ за то, что он лезет в мои бутылки, и все мои обычные укоры внезапно кажутся жалко недостаточными. Так что я подкрепляю их тяжёлыми шагами и чем-то тупым.
Кочерга, вероятно, сделает очень мало против человека, сложенного как церковная дверь, но дело не в этом.
«Убирайся из моих банок» звучит слишком слабо для случая, и я отказываюсь прийти с пустыми руками.
Ещё один скрежет стекла о дерево доносится из лавки, следом слабый звон одной бутылки о другую, и к тому времени, как я схожу с последней ступеньки, моя кровь кипит. Я толкаю дверь плечом и вхожу с кочергой, сжатой у бока, готовая найти Искайрна по локоть в чём-то дорогом. Но тёплый запах дыма останавливает меня.
Маленький очаг под трубой горит, отбрасывая оранжевое свечение через тесную лавку, где над пламенем висит почерневший железный чайник, и его вода начинает пузыриться. Искайрн стоит спиной ко мне у прилавка, одна из моих бутылок с настойкой зажата между его руками в перчатках, пока он проводит тряпкой вокруг её липкого горлышка.
— Если вы намерены раскроить мне череп этим железом, Офелия Хэрроу, предлагаю сделать это прежде, чем я налью чай. Было бы досадно тратить хорошую кипячёную воду.
Моя хватка крепче.
— Я не собиралась вас бить.
Он продолжает полировать бутылку.
— Тогда зачем ещё у вас в руках кочерга?
— Я… ну, потому что я думала… — О. Идиотка. Идиотка. — Это, эм… это трость.