Я сворачиваю в следующий переулок, где сквозь осыпающийся раствор просвечивает полоса бледного камня.
Солнечный свет лежит на нём горячо. Руки женщины движутся над деревянным столом, заворачивая ткань вокруг ломтя козьего сыра, пока рядом лежит буханка, тёмная по корке и достаточно чёрствая, что она велит мне размягчить её, прежде чем пытаться есть. За дверным проёмом низкие дома взбираются к гребню выветренной скалы…
Мой сапог утопает в замёрзшей грязи. Бесвик снова смыкается вокруг меня.
Время делает с умом любопытные вещи, и какая бы жизнь ни была у меня до этой, она стёрлась так тонко, что я больше не могу сказать, какие части действительно принадлежали мне. Время от времени воспоминание поднимается непрошено, яркое и странно знакомое, но я жил среди стольких деревень и наблюдал, как столько рук совершают одни и те же маленькие движения, что даже я не могу сказать, моё ли оно на самом деле или лишь что-то, собранное по пути.
Возможно, после столь долгого времени разница уже не имеет значения. Всё в конце концов складывается во всё остальное: одна зима в другую, один чумной город в следующий, лица размываются в голоса, а голоса в имена, пока того человека, что существовал до голода, не становится всё труднее отличить от той твари, что последовала за ним.
Офелия Хэрроу, по крайней мере, кажется поразительно готовой принять то, чем я стал. Её лавка темна, когда я прохожу мимо, и за затуманенным стеклом не горит даже свеча. Я замедляю шаг у окна, вспоминая, как мало наш сегодняшний разговор, по-видимому, обеспокоил её, когда мы вернулись к работе. Я ожидал, что она будет куда труднее, но вместо этого она провела день, жалуясь на отказ миссис Холт открыть окно, и держалась почти так же, как накануне, без колебаний подавая мне инструменты и обращая на мои руки не больше внимания, чем всегда.
Ни разу я не сказал ни одной живой душе, что я такое. У меня было достаточно времени, чтобы вообразить, что могло бы случиться, если бы я когда-нибудь сказал, и почему-то ни одно из этих воображений не включало шесть часов, в течение которых Офелия Хэрроу поправляет угол моего ланцета и говорит мне отойти, потому что я загораживаю ей свет.
Возможно, она просто продолжает двигаться, пока неприятные вещи не вынуждены двигаться вместе с ней. Или, возможно, завтра она проснётся, вспомнит всё, что я ей рассказал, и наконец у неё достанет здравого смысла ужаснуться.
Моя озабоченность ею — аномалия. Ей следовало бы быть несущественной. Ещё одна смертная в ещё одной умирающей деревне, полезная компания, пока я здесь, и легко забываемая, когда Бесвик перестанет во мне нуждаться. Сотни приходили и уходили, большинство из которых я уже не могу вызвать в памяти без усилия.
И всё же мои мысли возвращаются к её ноге. Я уже использовал на ней отблеск души однажды, на дороге из Мервика — отчасти потому, что боль стала невыносимой, а отчасти потому, что мне нужны были пять минут тишины, чтобы подумать.
Потребовалось бы куда больше, чтобы исправить годы неправильно сросшейся кости, но я мог бы попробовать.
До сегодняшнего утра даже просьба потребовала бы объяснения, которого я не мог дать. Теперь она знает достаточно, чтобы разговор стал возможен. Позволит ли она мне — другой вопрос.
Она сказала мне не трогать её, и как бы это иногда ни было неудобно, указание было ясным. Я не превращу предложение помощи в ещё один долг, который она, как ей кажется, мне должна. Так что я подожду, пока она попросит, а значит, я могу ждать очень долго.
Нога — далеко не единственное, что я заметил. Где-то между больничными палатами и похоронами она стала самым близким к коллеге, что у меня когда-либо было. У меня однажды была помощница, пожалуй, лет восемьдесят назад, визгливая маленькая женщина, которая бесконечно жаловалась на мой почерк и имела неприятную привычку переставлять мои инструменты всякий раз, когда я отворачивался. Она проработала рядом со мной почти семь лет, так и не узнав, что я такое, и когда я в конце концов ушёл, сомневаюсь, что она вспоминала обо мне, как о чём-то более примечательном, чем необычайно неприятный лекарь. Но Офелия Хэрроу точно знает, что входит в те больничные палаты рядом с ней, и этим днём она всё равно вошла в них.
Возможно, именно поэтому я хочу избавить её от некоторых тягот, которые Бесвик так охотно на неё взваливает. Половина деревни, кажется, убеждена, что она может существовать бесконечно на слишком малом сне и той еде, которую она вспоминает, чтобы поесть между пациентами, и мне хотелось бы, хотя бы раз, увидеть, что остаётся от Офелии Хэрроу, когда никто ничего от неё не требует.
Дорога несёт меня мимо устья Масляного переулка, где жёлтая дверь стоит на полпути среди рядов серого камня. Нелл Мерсер теперь считает себя вдовой. Интересно, плачет ли она по Уильяму или они с детьми спят крепче, не ожидая его сапог на лестнице.