— Не нарочно. Меня вызвали к Вэнсам несколько ночей назад. Ну, вас вызвали к Вэнсам, но Артур сказал, что вы не проснётесь, так что он пришёл ко мне вместо вас. Я проходила мимо Флетчеров, когда заметила свет, льющийся сквозь их ставни.
— И вы остановились посмотреть.
— Ну, конечно, остановилась! Сквозь щели лился синий свет и выплёскивался из-под двери. Что мне было делать, идти дальше?
Её выражение темнеет, когда она смотрит на меня.
— Нет, вообще-то, не переворачивайте это на меня! Это вы ходите и крадёте чужие души!
— Только когда они уже умирают, как я объяснил.
Она открывает рот, чтобы возразить, затем колеблется, её глаза сужаются.
— Погодите. А как же Нелл Мерсер? Вы сделали с ней что-то с той синей штукой, только наоборот. Оно вышло из ваших рук и вошло в неё, и она упала, как мешок репы. Так что, если вы вероятно забираете души у умирающих, что, ради всего святого, вы делали с ней? Демоническая магия?
Я предполагал, что она была слишком занята состоянием Нелл, чтобы заметить синее, скользящее под моими пальцами. Очевидно, нет.
— Это, — говорю я, — совершенно другое дело.
— О, конечно.
— Если вы позволите мне объяснить, Офелия, вы могли бы обнаружить, что в том, что я делаю, куда больше, чем кража душ и убийство невинных деревенских.
— Тогда объясняйте!
— Хорошо. — Я выпрямляюсь, разглаживая складку на перчатке. — То, что вы видели с Нелл Мерсер, не было сбором. Совсем наоборот, фактически. Я давал ей кое-что.
— Давали ей что?
— Немного из того, что я ранее забрал у умирающих. Как только душа покидает тело, многое из того, что делало её человеком, уходит без меня. Остаётся своего рода эссенция, которую я могу сохранять и, при необходимости, возвращать в живое тело.
Её брови хмурятся.
— Вы вложили чужую душу в неё?
— Нет, Офелия Хэрроу. Я только что объяснил, что это уже не душа в том смысле, как вы понимаете. Никаких воспоминаний к ней не привязано, никаких задержавшихся мыслей или чувств. Лишь эссенция того, что когда-то поддерживало живого человека.
— И вы вложили это в Нелл, не сказав ей?
— Она была довольно занята рвотой в тот момент.
— Это не… — Она останавливается, её глаза расширяются. — Погодите. Вы говорите, что можете лечить людей?
— В известной степени. То, что я дал Нелл, называется отблеском души. Это придаёт силу телу, у которого ещё есть средства к восстановлению, побуждая плоть залечивать себя там, где она иначе могла бы отказать. Рана, которая не закрывается, например, или женщина, мучающаяся с ребёнком, который отказывается повернуться. Есть множество вещей, которые он может совершить, хотя я вряд ли назвал бы это лекарством от всех недугов.
— Но вы позволяли людям умирать.
— Не совсем.
— Как это не совсем? Вы можете возвращать жизнь людям, но вы стояли там и смотрели, как они умирают от заразы!
— Потому что зараза — не рана, Офелия. Я могу побудить тело восстановиться, но я не могу восстановить то, что болезнь уже разрушила. Если плоть слишком далеко зашла, никакое количество эссенции не убедит её в обратном.
Она смотрит на ступку, медленно поворачивая её между пальцами.
— А Элис Флетчер?
— Элис Флетчер была за пределами всего, что я мог бы для неё сделать. Она умерла бы, вошёл ли я в ту комнату или остался в двадцати милях от Бесвика.
— И всё же вы забрали её душу.
— Забрал.
— Зачем?
— Потому что она мне нужна.
— Нужна для чего?
— Ну, я не могу проводить каждый бодрствующий час, вливая её в ваших пациентов, верно? У меня есть определённые потребности.
— Какие потребности?
Я смотрю на неё мгновение, гадая, есть ли способ это объяснить, который не закончится тем, что ступка полетит мне в голову.
— Я должен есть, Офелия.
Кровь отливает от её лица.
— Вы их едите?
— Я потребляю то, что от них остаётся, — поправляю я. — Вы потребляете свои пироги, а я потребляю эссенцию душ. Мы оба нуждаемся в пропитании, хотя я понимаю, что мой особый рацион может показаться вам несколько менее привлекательным.
— Менее привлекательным? — повторяет она слабо. — Искайрн, вы едите людей.
— Нет, я ем то, что людям больше не нужно. Есть значительная разница.
— Нет совершенно никакой разницы!
— Есть, уверяю вас. Я не брожу с несчастной коллекцией мёртвых, запертых под моими рёбрами и умоляющих освободить их. Их воспоминания и личности уже ушли к тому времени, как я питаюсь. Остаётся лишь эссенция, что когда-то поддерживала их, и она поддерживает меня так же, как еда поддерживает вас.
Она смотрит на меня несколько секунд, её челюсть подёргивается.
— Элис улыбалась, — говорит она наконец. — На телеге. Она просила вас сделать это мирным, как было с Дэвидом. Если всё, что вам нужно, — это то, что от них остаётся, зачем утруждать себя всем этим?
— Потому что страх портит это. Душа, уходящая в ужасе, тонка и горька, и она плохо усваивается. Так что я сначала остаюсь с ними. Я облегчаю боль, где могу, и жду, пока они перестанут бояться.