Нет ничего, что я могла бы сказать, чтобы сделать всё это менее ужасным. Я не могу обещать, что опухоль сойдёт, или что жар спадёт, или притворяться, что у нас с Искайрном есть какое-то чудесное средство, которое мы просто забыли дать Дэвиду вчера. А после того, как я час назад смотрела, как её муж покидает этот дом под холстом, говорить ей, что она должна быть храброй и бороться за жизнь, кажется особенно жестоким.
Так что я отнимаю её руки от лица и собираю их в своих.
— Тебе не нужно пережить остаток своей жизни сегодня, — говорю я ей, растирая большими пальцами её липкие костяшки. — Тебе нужно только сидеть здесь и дать нам провести тебя через этот час. Когда этот закончится, мы позаботимся о следующем.
Её лицо кривится.
— Я хочу своего мужа.
— Я знаю. — Я притягиваю её к своему плечу, когда рыдание прокатывается по ней. — Я знаю.
Искайрн подходит и садиться в узком пространстве рядом с табуретом Элис, достаточно близко к очагу, что его колени почти касаются кирпичей. Она поднимает взгляд, и он протягивает руку, чтобы тыльной стороной пальца в перчатке убрать влажную прядь с её щеки.
— Вы сделаете так, как было с Дэвидом? — шепчет она. — Вы сделаете это мирным и для меня?
Искайрн ничего не говорит; он просто проскальзывает одну руку ей за спину, а другую под колени, поднимая её с табурета.
И она позволяет ему.
Всего несколько минут назад она бросалась на стену и клялась, что скорее умрёт на полу, чем ляжет там, где её муж испустил последний вздох. Теперь она обмякает в руках Искайрна, её залитое слезами лицо прижато к его груди, и позволяет ему отнести её на кровать.
Что, ради всего святого, это должно было значить? Мирным? Смерть Дэвида должна была быть мучительной, его лёгкие заполнялись жидкостью. Какое мирное успокоение он мог предложить?
— Офелия Хэрроу. Принадлежности, пожалуйста, — говорит он, опуская её на подушки.
Ладно. Вопросы потом.
Я приношу их, пока Искайрн отворачивает её рубашку, обнажая яростную плоть. В тот миг, когда появляется узкое серебряное лезвие, всё тело Элис снова напрягается, и её глаза зажмуриваются, но Искайрн кладёт широкую ладонь ей на плечо и наклоняется ближе, говоря с ней тихим бормотанием, которое исчезает под треском очага. Я ловлю лишь обрывки, но что бы он ни говорил, это работает. Мало-помалу напряжение уходит из её плеч. Пальцы разжимаются на одеялах. Когда я тянусь к её запястью, она наконец позволяет мне поднять её руку.
Я держу её неподвижно, пока Искайрн делает разрез, собирая кровь и жёлто-серую гниль в сложенный лён, пока она выгибается и кричит о Дэвиде, пока его имя не распадается на что-то едва узнаваемое. Искайрн никогда её не торопит. Каждый раз, когда она начинает паниковать, он останавливается и ждёт, пока её дыхание успокоится, прежде чем продолжить, и только когда рана очищена, он отходит и оставляет тампонаду и перевязку мне.
К тому времени, как мы заканчиваем, она лежит измождённая на подушках, с распухшими от слёз глазами.
— Ты помолишься со мной, Офелия? — шепчет она.
— Я могу позвать Гидеона, — говорю я. — Он встанет у окна и помолится с тобой, как делает для других домов.
— Нет. Ты, Офелия. Пожалуйста.
Хотя мысль о молитве оставляет горький привкус во рту, я сажусь на край матраса, беру её влажные руки в свои и склоняю голову.
Первые слова царапают горло. Но следующие льются непрошено, вытянутые откуда-то из глубины, где они лежали погребёнными среди эха голоса моей матери и памяти о руке Гидеона, сомкнутой вокруг моей в темноте. Я знала эти молитвы задолго до того, как вода украла мою мышцу, задолго до того, как каждый испуганный взрослый вокруг моей больничной постели принял моё выживание за грех и научил меня вымаливать у Бога прощение за тело, сломленное против его воли.
Произносить те же слова сейчас — тошнотворно, будто я предаю собственные кости. Но если ей нужен Бог, которого я оставила давным-давно, чтобы следующие несколько часов были менее страшными, то ради неё я могу притвориться, что Он слушает.
К тому времени, как последнее «аминь» покидает меня, хватка Элис ослабла, а её дыхание успокоилось до чего-то поверхностного, но ровного. Я осторожно высвобождаю руку из её, натягиваю одеяло выше на её плечо и собираю окровавленные тряпки в таз, пока Искайрн тихо убирает остальные инструменты.
Ни один из нас не говорит, когда мы покидаем коттедж и идём по переулку, дым от жаровен плывёт, а бутылки в моей корзине тихо позвякивают друг о друга с каждым шагом. Я позволяю звуку сопровождать нас, пожалуй, тридцать ярдов, прежде чем вопрос, который Элис посадила мне в голову, не становится слишком раздражающим, чтобы его игнорировать.
Я говорю тихо, пока мы проходим следующий ряд коттеджей.
— Что она имела в виду там?
Искайрн поворачивает маску ко мне.
— Что вы имеете в виду?