— Вы нашли пирог? Но пекарь мёртв, так что, если вы не провели утро, обучаясь некромантии, я не понимаю, как…
Он приподнимает свёрток совсем чуть-чуть, и запах приготовленной баранины струится от него, заставляя меня сглотнуть слюну. Я стягиваю грязные перчатки, вытираю ладони о перед фартука и беру его. Внутри лежит хрустящая горбушка хлеба, выдолбленная и плотно набитая дымящимися кусками баранины.
Я хмурю брови.
— Это не пирог. Это хлеб… с мясом, засунутым внутрь.
— Вы оговорили, что его нужно нести одной рукой и есть без тарелки, — говорит он ровно. — Это отвечает обоим требованиям. Подливка не перенесла бы дороги.
— Где вы его взяли?
— У одного человека.
— У какого человека?
— У того, у кого он был.
Я зажмуриваюсь и медленно дышу через нос. Мне очень хотелось бы знать, какая несчастная душа поспособствовала первой попытке доктора Искайрна сделать пирог, но мой желудок выбирает именно этот момент, чтобы громко заурчать, даже если он делает это из-за поддельного товара.
— Ладно. — Я перебираюсь к стене и опускаюсь на холодный камень. — Садитесь. Мы разделим его.
— Я уже поел, — говорит Искайрн, опускаясь рядом со мной и складывая эти нелепо длинные ноги как может, пока его плащ комкается вокруг сапог. — Но благодарю.
Я замираю, щурясь на маску. Он поел. Значит, он снял эту проклятую штуку где-то, а я это пропустила.
Неважно. У меня в руках баранина.
Я откусываю и почти стону. Ни хрустящего теста, осыпающегося на юбки, ни подливки, текущей по запястью, ни славного количества сала, тающего на языке. Но хлеб толстый, мясо горячее, и это хорошо.
— Спасибо, — выдаю я сквозь набитый рот.
— Пожалуйста, Офелия Хэрроу.
Я всё ещё жую, когда за садовой стеной гремят деревянные колёса. Моя рука опускается, хлеб на миг забыт, когда телега для мёртвых выкатывается в поле зрения в дальнем конце переулка. Роберт идёт рядом с мулом, положив руку на узду, а Гидеон следует позади с открытой молитвенной книгой под носом, беззвучно шевеля губами, пока они направляются к нам.
Я почти выплёвываю хлеб в тот миг, когда вижу холст.
Кто теперь?
Я бросаю взгляд на Искайрна, затем кладу остатки еды рядом и тянусь к розмарину у калитки. К тому времени, как телега поравняется с нами, у меня между пальцами размят небольшой пучок.
— Кто это? — спрашиваю я, перегибаясь через камни, чтобы рассыпать его по холсту.
— Я шёл сказать вам, — говорит Искайрн, поднимаясь. — Дэвид Флетчер умер перед рассветом.
— Дэвид? — Я оборачиваюсь слишком быстро и ударяюсь бедром о камень. — Но мы ведь только вчера вскрыли опухоли. Он был болен, но не настолько плох. Они держатся днями. Им становится хуже, они… Элис. Нет. Что с Элис?
— У неё под левой рукой появилась опухоль. Я сказал ей, что приведу вас, чтобы мы могли осмотреть её как следует.
Мой желудок скручивается, пока я смотрю на нелепый маленький почти-пирог на стене. Элис Флетчер провела утро одна рядом с телом мужа с растущей опухолью под рукой, пока я сидела на садовой стене и набивала живот.
— Прошу прощения, мисс Офелия, — бормочет Роберт, уже собирая поводья. — Лучше доставить его в яму поскорее.
Он тихо прищёлкивает мулу, и телега трогается снова, Гидеон следует позади, подхватывая молитву с того места, где остановился, и я смотрю им вслед, пока они не исчезают за коттеджами.
— Мне нужны мои вещи, — бормочу я Искайрну, уже поворачивая к лавке. — Я на две минуты.
— Элис, перестань бороться со мной, — цежу я сквозь зубы, как раз когда она выворачивается и бьётся о стену с тяжёлым стуком, дребезжа оловянной тарелкой над очагом.
— Я видела, как он умер там, — выдыхает она, отбрасывая влажные пряди волос с потного лица. — Я держала его, пока он кашлял кровью по простыням, а теперь ты ждёшь, что я лягу на то же место и буду ждать, когда это случится со мной?
— Я не прошу тебя ложиться, — говорю я, держа руки низко, пока приближаюсь. — Я прошу тебя дать нам осмотреть опухоль, прежде чем ты раскроишь себе череп о стену и дашь мне ещё одну проблему.
— Какая разница? — Её голос дрожит. — Все в этом доме мертвы, кроме меня, и вот теперь оно пришло и за мной.
Её колени подгибаются прежде, чем я успеваю ответить. Я ловлю её за талию, но другая моя рука оказывается у неё под рукой. Крик, который она издаёт, достаточно подтверждает то, что Искайрн увидел перед рассветом. Опухоль твёрдая под моей ладонью, достаточно горячая, что я чувствую её даже сквозь влажную рубашку, и уже больше, чем мне хотелось бы.
Куда больше.
Когда я усаживаю её на табурет, она сгибается, уткнувшись лицом в ладони.
— Я не могу лежать в той постели и слушать, как моё собственное дыхание становится влажным, — задыхается она между рваными вдохами. — Что мне делать?