Пажитник, корень мальвы, ромашка, чистый лён. Я собираю всё, что может облегчить опухоль и помочь молоку прийти, укладывая банки и пучки в корзину руками, которые наконец начинают как следует просыпаться. Забитая грудь достаточно болезненна, но два дня жара и красноты означают, что я не намерена относиться к этому легкомысленно. Если опухоль загноится и начнётся жар, у Мэри может быть куда больше забот, чем голодный младенец.
Я меняю шаль на более тяжёлый плащ у двери и выхожу в ночь.
Разумеется, Вэнсы живут едва ли не дальше всех от моей постели, насколько это возможно в Бесвике, их коттедж примостился на полпути вверх по гребню в дальнем конце деревни. Я пробираюсь туда в темноте, нащупывая более твёрдую землю под каждым шагом, пока неровный ритм моих собственных шагов следует за мной по безмолвному переулку.
— Бесполезный, — бормочу я сквозь стучащие зубы, когда где-то за изгородью ухает сова. — Совершенно чёртовски бесполезный.
Да будет известно луне, летучим мышам и каждой сове, сидящей на деревьях: в следующий раз, когда этот громадный птицеклювый человек войдёт в мою лавку, я уроню ему на ногу свою самую большую ступку и буду смеяться, отказывая ему даже в капле мази для ушиба.
Я на середине узкого переулка, всё ещё изобретая наказания себе под нос, когда мои шаги замедляются.
Обычно вид лампы, горящей в этот час, значил бы очень мало. Но свет, который льётся сквозь щели в ставнях Флетчеров, — не тёплое жёлтое свечение свечи или очага. Тонкие лучи тянутся по припорошённым снегом булыжникам, такие странно яркие, что мой желудок скручивается.
Когда мне было девять, отец взял меня с собой на восточное побережье. Я помню, как стояла на гальке под полуденным солнцем, глядя на отмель, где вода бежала прозрачно над бледным песком. Море было ослепительным, пронзительным сине-зелёным, почти светящимся.
Вот какого цвета свет льётся из коттеджа Элис Флетчер.
Я сжигала достаточно минералов, солей и странных порошков за эти годы, чтобы знать, какие цвета они дают в пламени. Хорошая горсть медных солей, брошенная в огонь, горит точно таким же цветом. Но Элис Флетчер умирает от заразы. И если только она не выздоровела чудесным образом за ночь и не решила отпраздновать это, занявшись металлургией, нет никакой причины, по которой такой свет мог бы исходить из её очага.
Из-за мельницы доносится слабый, жалобный плач младенца Вэнсов. Мне действительно следует идти, но вместо этого мои предательские ноги ведут меня к дому умирающей женщины, чтобы исследовать невозможные цвета, вместо того чтобы заниматься своими делами.
Моя рука инстинктивно тянется к лицу, чтобы поправить маску, и натыкается на голую кожу. В спешке покидая лавку, я забыла её.
Я останавливаюсь в нескольких шагах от двери. Что бы ни происходило внутри, я не намерена входить в чумной дом с открытым лицом только ради удовлетворения любопытства. Придётся обойтись окном.
Моё сердце грохочет, пока я пересекаю полосу приглушённой снегом земли под ним. Ставни плотно закрыты от холода, но годы дождя покоробили дерево от рамы, и железная защёлка висит свободно, оставляя узкую щель.
Я прижимаюсь лицом к отверстию, морщась, когда щепки цепляют нежную кожу щеки.
Вся комната залита синим.
Несколько вдохов я не различаю ничего, кроме переливающегося свечения. Затем мои глаза привыкают, и тёмная фигура, стоящая на коленях у постели Элис Флетчер, обретает знакомую ширь облачённых в чёрное плеч. Ну. Это объясняет, почему он не ответил на стук Артура.
Спина Искайрна обращена к окну, одно колено на полу, одна рука в перчатке сжимает руку Элис, покоящуюся на одеялах. Другая лежит на её плече, пока он бормочет что-то, чего я не могу разобрать. Свет пульсирует вокруг них обоих, разгораясь с каждым поверхностным вздохом её груди, омывая стены медленными, неровными волнами. Освещая постель одним вдохом. Оставляя её в тени следующим.
О… Свет не вокруг них. Он исходит от неё.
Не поворачиваясь ко мне спиной, Искайрн поднимает обе руки и расстёгивает ремни маски, прежде чем отложить её. Поля его шляпы и ширь плеч скрывают то, что под ней, и я задерживаю дыхание, ожидая увидеть, хотя он так и не поворачивается.
Тихое изумление крадётся по лицу Элис, разглаживая боль с её лица и смягчая рот, пока на одно мимолётное мгновение она не выглядит как женщина на пороге смерти, а как та, что узрела нечто ждущее за ним. Он говорит что-то слишком тихо, чтобы я услышала. Её нижняя губа дрожит. Затем её глаза закрываются, и она делает малейший кивок.
Он наклоняется над ней.
Свет под её кожей вздымается, затопляя коттедж, полыхая синим сквозь каждую щель, пока мне не приходится щуриться. И когда я снова могу видеть, губы Элис приоткрыты, и что-то поднимается из них.