К тому времени, как мы доходим до развилки у двора бондаря, моя лавка уже недалеко впереди, а переулок к коттеджу доктора Тейлора сворачивает к церкви. Я жду, что он свернёт туда. Он не сворачивает. Он проходит прямо мимо.
— Куда вы идёте? — спрашиваю я.
— С вами. Лён в вашей корзине нужно прокипятить. Вам также понадобятся чистые бинты для Флетчера, когда мы вернёмся вечером.
Только этого мне не хватало — утренней порции пропитанной заразой ткани для кипячения вдобавок ко всему остальному.
— Нет, — говорю я. — Сейчас мне нужно что-то горячее в желудке и стул, чтобы отдохнуть.
— Мне не нужен отдых.
— Великолепно. Мне нужен. — Я перекладываю корзину на другую руку и указываю обратно на его переулок. — Идите домой. Сядьте у очага. Пяльтесь в стену. Точите что-нибудь зловещее. Делайте что угодно, что вы обычно делаете, когда рядом с вами никто не истекает кровью. Я не могу расслабиться, пока вы нависаете среди моих полок, а вы провели всё утро, вскрывая бубоны и не давая мне упасть лицом на дорогу. Думаю, вы переживёте час без меня.
Бледный клюв опускается.
— Я вернусь через час.
— Через два, — возражаю я.
— Через один.
— Через полтора.
— Через полтора. — Он наклоняет голову и наконец поворачивает в свой переулок, его длинный плащ заметает иней.
Что за поразительно странный человек.
Глава 5
ОФЕЛИЯ
После вчерашней речи Гидеона перед деревней — куда менее приятной, чем та, которую я для него приготовила, ибо в ней не было ни ползания на коленях, ни признания моего пожизненного превосходства, — мне следовало бы сразу лечь спать. К несчастью, доктору Искайрну, по-видимому, нужно было «познакомиться с приходом и его пациентами», так что я провела полночи, таская его с одного конца Бесвика на другой, пока три моих пальца на ноге не онемели.
К тому времени, как я наконец погрузилась под одеяла, мои сны были полны кур. Больших, жирных, довольных кур, несущих тёплые яйца прямо мне на колени, и ни одна душа не упоминала о том, что ей нужна настойка. Это было блаженство. Роскошное, пушистое блаженство.
Сегодняшняя реальность оказалась куда менее идиллической. Половина моего розмарина сдалась на милость судьбы, а мои куры бормочут у меня за спиной с самого рассвета, будто это я виновата в том, что их маленькие лапки больше не могут выскрести приличного червяка.
Тем временем я провела добрую часть часа на коленях на мешке с зерном, пытаясь вырвать девясил2 из земли. Заставить это растение пережить бесвикскую зиму достаточно трудно. Вытащить его обратно оказалось ещё труднее. Моё дыхание дымится перед лицом, но к тому времени, как я вытираю лоб рукавом и снова вгоняю вилы в землю, обходя корень понемногу, я уже потею под волосами.
Когда очередная струйка земли просачивается мне в рукав, недовольное бормотание кур разражается шумной суматохой кудахтанья. Две птицы Сэма Сталли протискиваются сквозь разбитые камни и семенят через сад, чтобы присоединиться к моим в уничтожении того, что осталось от грядки с бобами.
— О, ради… а ну прекратите!
Я отгоняю их ручной вилкой, пока они наконец не убираются прочь, возмущённо кудахча, затем бросаю её рядом с корзиной, поворачиваюсь обратно к девясилу и хватаюсь обеими руками. С оглушительным треском корень поддаётся, и я опрокидываюсь назад, приземляясь на зад с такой силой, что стучат зубы.
Бледные корни распластались по земле между моими сапогами. Уродливая штука. Полезная, однако. Проваренный с мёдом, девясил — лучшее в моей лавке средство от боли в груди, и, судя по количеству кашля, который сейчас гремит по Бесвику, чума или нет, мне понадобится каждый корень, который я смогу выдрать из земли.
В корзину его.
Следующий куст ждёт всего в футе, так что я переползаю боком на мешке и запускаю пальцы под жёсткие листья, нащупывая корень. Едва они смыкаются вокруг стебля, как что-то маленькое и тёплое вырывается из пустоты и проносится по моему запястью. Я вскидываю голову к движению как раз вовремя, чтобы увидеть крысу, исчезающую между грядками.
Маленький зверёк.
— Кажется, вы его напугали, — рокочет голос у меня за спиной.
Я взвизгиваю и оборачиваюсь, прижимая грязную перчатку к груди. Искайрн стоит за низкой садовой стеной, слегка склонив голову.
— Ради всего святого… — Я сдуваю выбившуюся прядь с глаз. — Вы всегда так делаете?
— Делаю что?
— Появляетесь из ниоткуда, не издав ни звука, когда на меня уже нападает дикая природа.
Бледный клюв опускается к пути отступления крысы.
— Она убегала от вас.
Я ворчу себе под нос и поднимаюсь на одно колено, пока Искайрн проходит через калитку, пересекает тропинку между грядками и приседает рядом со мной, только чтобы сунуть мне под нос небольшой свёрток, завёрнутый в лён.
Я подозрительно смотрю на него.
— Что это?
— Еда, которую вы описали. Полагаю, я нашёл вам пирог.
Мои глаза расширяются.