Со мной вышло хуже. Проём был в локоть, а я в плечах шире локтя на добрую ладонь. Я полез боком, выставив правую руку вперёд, застрял, выдохнул, застрял крепче, и какое-то время висел так: голова и рука в королевском затворе, ноги над ортенским снегом. Сзади меня молча толкал отставной сержант стражи, а спереди за воротник тянул бывший адъюнкт Академии. Лицензию мне Палата Сводов приостановила в сто втором году за самовольство. Я подумал, что они, пожалуй, не всё тогда предусмотрели.
— Не дыши, — велела Адель.
Я не дышал. Что-то треснуло, не во мне, и я съехал животом по столу и встал на пол.
— Плащ, — сказал Никс с сожалением. — По шву.
— Его величество шире меня?
— Шире, — ответил Келль в окно. Сам он лезть не стал: ему было чем заняться снаружи, а второй раз за день такого не выдержали бы ни он, ни ливрея. — На ладонь в плечах. Я утром думал об этом. Он бы в это окно не прошёл, даже если бы кто-то снял крюк.
— А Бор?
— Я постою, — ответил Бор. — Мне отсюда слышно.
Глаза привыкали медленно. Свет шёл только из окна за моей спиной, серый, снеговой, и ложился на пол длинным косым ромбом.
Покой был круглый, шагов семь от стены до стены. Потолок низкий, сводом; Бор достал бы рукой. Стены того же тёмного слежавшегося камня, без штукатурки, без ковра, без единого гвоздя. Слева от окна печка, чугунная, пузатая, на трёх ногах, с трубой, уходящей в свод: Марта была права. В печке давно прогорело. Справа у стены лежанка, узкая, застеленная серым одеялом; одеяло сложено вчетверо в ногах, подушка не смята.
— Не ложился, — отметил Никс.
Стол, на который я съехал, стоял под самым окном. На нём был поднос с утренней кашей, которую Келль, влезая, сдвинул к краю; глиняный кувшин; чернильница с серебряной крышкой; перо, обыкновенное, гусиное, толсто очинённое. И тетрадь в тёмной коже, раскрытая, корешком вверх.
На полке над лежанкой в ряд стояли шесть свечей, толстых, восковых, в одинаковых медных плошках. Пять целых. Шестая, крайняя слева, обгорела.
Никс снял её, повертел, колупнул ногтем наплыв.
— Сальная бы за ночь вся ушла. Эта храмовая, её на восемь часов льют, от колокола до колокола, я такие у мерных отцов… видал, — он показал мне. — Сгорела на треть без малого. Зажёг, как стемнело, в восьмом. Задул, стало быть, до полуночи. Сам задул, пальцами: фитиль придавлен.
— Или задули ему.
— Тогда бы дунули. Когда дуют, воск брызжет вбок. Тут чисто.
Человек, который уходит сам, тушит свечу пальцами, складывает одеяло и оставляет раскрытую тетрадь. Человека, которого уводят, не просят прибрать за собой.
— Дверь, — сказал я.
Дверь была напротив окна: низкая, дубовая, окованная полосами. Поперёк неё, в двух скобах, лежал засов, железный, в руку толщиной. Задвинут до упора. Я потрогал: сидел плотно, в ржавчине, и на ржавчине не было свежей царапины.
— Его задвигают один раз, тридцатого, — сказал Келль. Он стоял за окном, и его голос входил в покой вместе со светом. — Он сам задвигает, изнутри, когда снаружи ставят брус. Так положено: порог запирают двое, тот, кто внутри, и те, кто снаружи.
— Зачем изнутри, если брус?
— Я спрашивал у старого порожного, когда принял службу. Он сказал: брус от тех, кто на площади. А засов от того, кто внутри. Чтобы не вышел, если очень захочется.
Адель подняла голову от пола.
Она уже стояла на коленях посреди покоя, подобрав юбку, с трубкой в одной руке и огарком в другой, и вела огнём над самыми плитами. Плиты были крупные, в два локтя, серые, пригнанные так, что шов едва читался. Келль не солгал: ни кольца, ни щели.
— Рик. Иди сюда. Только не по прямой, обойди вдоль стены.
Я обошёл.
— Песок.
Он лежал на плитах тонкой, едва видной дорожкой: серый на сером. Без её огарка, поставленного на пол, я бы прошёл по нему и не заметил. Дорожка начиналась у стены за лежанкой, шла к столу, огибала ножку стула и возвращалась обратно, туда же, к стене.
И в двух местах, где песка просыпалось побольше, был след. Неполный: носок и часть подошвы. Узкий.
Я поставил рядом свой сапог. Мой был длинней на три пальца.
— Та же нога, — сказала Адель. — Что у нас наверху, перед рамой. Я мерила тот след ниткой, нитка у меня в тетради, — она достала нитку с узелком, приложила. Узелок лёг на край отпечатка. — Та же.
— Он был здесь.
— Он пришёл от стены и ушёл в стену, — она встала, отряхнула колени. — И пока он шёл к столу и обратно, его величество, как я понимаю, сидел на этом стуле или лежал на этой лежанке, в четырёх шагах. И либо спал, либо не видел.
— Юлиана Морна видели, только если глядели чуть мимо.
— Да. Я об этом и думаю.
Никс уже был у стены.