В окне, заслонив свет, стоял Бор. Он не мог видеть лист, но слышал каждое слово, и я знал, что он сейчас смотрит не на нас. Он смотрит себе под ноги.
— Отдай нам, — проговорил я. — То, что под Третьей. Ларец.
— Или то, что в ларце.
— Он взял ларец, вышел через эту нишу и понёс его к нам. Сам. Ночью. Один.
— И не дошёл, — закончил Никс. — Вельд. А в какую это ночь он пошёл один по Ортену с ящиком под мышкой, в хорошем сукне?
Я не понял сразу. Он смотрел на меня с тем терпеливым выражением, с каким объясняет, чем отмычка отличается от крючка.
— На первый лишний день. Воровская ночь. Единственная в году, когда артель работает вся, до последнего сопляка, потому что двери подпёрты, а окна нет, и стража сидит по караульням, и что взято в эту ночь без крови, то до первого числа не ищут, — он потёр средний палец правой руки, там, где три месяца носил напёрсток. — Он бы ещё с фонарём пошёл и с колокольчиком.
* * *
Бор стукнул в ставень костяшкой, дважды.
Мы с ним условились об этом знаке ещё на Мызе, и значил он одно: идут, и я не знаю кто. Никс задул огарок раньше, чем я обернулся. Адель закрыла тетрадь и сунула под поднос.
По порожному ходу спускались. Шаги были лёгкие, частые, и к ним примешивался звук, которого я не ждал: дужка ведра, брякающая на каждой ступени.
— Зольщица, — шепнул Никс. — С пустым идёт. Вниз с пустым не ходят.
Келль в окне выпрямился и убрал руки с камня. По тому, как он это сделал, я понял раньше, чем увидел.
Она встала перед проёмом, оттеснив обоих, и поставила ведро в снег. Серый кухонный плащ с чужого плеча, платок до бровей, на подоле зола. Под платком было узкое бледное лицо с тёмными кругами у глаз, прямые брови и рот, сжатый так, как сжимают, когда с утра не сказано ни одного слова, какое хотелось сказать. Лет двадцати семи. На среднем пальце правой руки, которой она взялась за край окна, сидело чернильное пятно, точно такое, как у Адель.
— Она, — сказал Бор у неё за плечом, негромко, для меня. — Я её девчонкой помню, на отцовых похоронах. Она тогда тоже вперёд всех встала.
Второе правило, клиента проверяем до выезда, на этом пришлось считать исполненным.
— Сержант Грейн, — сказала она, не обернувшись. — Нижний околоток, двадцать шесть лет службы, отставка по собственному прошению после дела о складе с зелёными воротами. Вас я тоже помню, хотя и не с похорон. Я читаю всё, что подаётся на имя брата, прежде чем оно ложится ему на стол, — она заглянула в покой, щурясь со света. — Кто из вас Вельд?
— Я.
— Подойдите, я вас не вижу. Нет, стойте: не к окну. К окну мне нельзя подавать ничего, кроме слов, а слова доходят и так. Повторите, за что вы взялись.
Адель повторила. Ровно, от «найти» до «искали», как утром.
Женщина в окне выслушала, шевеля губами вслед, и на слове «искали» кивнула: всё на месте.
— Рейн. Вы та, чью записку о Вязеле, приложенную к отчёту пристава, магистр Вейль назвал «расчётом, сделанным на коленке и потому верным». Я читала и записку, и отзыв. Отзыв длинней.
— Это на него похоже, — ответила Адель. Уши у неё порозовели, что с ней бывает нечасто и никогда от похвалы людей, чьё мнение ей безразлично.
— Меня хватятся к пятому колоколу. У вас четверть часа. Спрашивайте то, чего не мог сказать Освин.
Я подошёл на шаг ближе, чем она велела. Мне нужно было видеть лицо.
— Кому надо, чтобы первого числа из этой двери никто не вышел?
— Соляному совету, — она ответила сразу, готовым. — Если в первом колоколе нового года король не стоит под аркой с рукой на ларце, присяга не дана. Уложение, статья о порожнем дне: до новой присяги, а новую можно дать только в следующий первый день, через год, королевством правит совет палат. Трое. Сводов, Мер и Соли. У Соли в этом году старший голос. У Соли же через месяц суд, на котором она ответчик и на котором судья — мой брат.
— Советник Венц.
— Лотар Венц. Он был здесь двадцать девятого. Они говорили час, и после брат не стал ужинать.
— Он знает ход в эту башню?
— Откуда мне знать, что знает Венц? Его дед заседал в совете, когда мой дед ещё учился ходить. Палаты старше нас, господин Вельд. Мы сидим на этом холме четыреста лет, а Соль варили при Затворе.
— А кому он должен?
Она не моргнула. Но рука на камне, та, что с пятном, разжалась и сжалась снова.
— Короли не должают.
— «Корво: первое Первого. Эдда считает, что отсрочат».
Стало тихо. За башней кашлянул караульный.
— Вы прочли его тетрадь.
— Меня наняли искать. Я ищу там, где оставлено.
— Вас наняли искать его, а не считать казну.
— Сколько?
— Вам довольно знать, что срок существует. Число не прибавит вам ни одного следа, — она говорила быстро и гладко, и я слышал, что эти слова тоже перебраны у окна, заранее, как утром перебиралось «нет». — Банк не ворует королей. Банк ждёт первого числа и подаёт бумагу. Ему пропажа не нужна: с пропавшего не взыщешь.