» Фэнтези » » Читать онлайн
Страница 1 из 31 Настройки

Глава 1

Между носками его сапог и нашим порогом была ладонь снега, и он следил за этой ладонью внимательней, чем за моим лицом.

— Кого, — повторил он шёпотом. — Я не могу сказать кого. Не здесь и не так.

— Тогда войдите.

— Не могу войти. Первый лишний день. Через порог не ходят с делом и не дают из рук в руки. Вы это знаете не хуже меня, господин Вельд, у вас полынь на двери.

Полынь на двери была. Её повесил Никс, тридцатого вечером, сказав, что в артели за голую ручку в Лишнюю неделю бьют: голая ручка значит, что хозяин не боится, а кто не боится, у того, стало быть, есть что взять. Я не стал спорить. Подпирать дверь на ночь я тоже не спорил: Бор принёс из дома дубовый брус, тёсаный, с зарубкой под скобу, и объяснил, что у Грейнов его ставит ещё дед.

Шесть дней в году Ортен живёт так, будто в каждом дверном проёме натянута нитка. Я вырос в этом городе и никогда не спрашивал почему. Теперь, после подвала на Мызе, после колодца в Гельте и каменной рамы у меня над головой, вопрос приходил сам, и мне не нравилось, как быстро находился ответ.

— Хорошо, — сказал я. — Вы стоите там, я здесь. Говорите так. Улица пустая.

Он оглянулся. Улица Старых Весов и правда была пустая: снег, следы одной собаки, запертые ставни. В окне нотариуса висел пучок полыни. Лишняя неделя в Ортене начинается с тишины; на второй день к ней привыкаешь, на третий она начинает давить на уши.

Человек на крыльце был немолод. Лет шестидесяти, сухой, прямой, с лицом, на котором привычка молчать лежала глубже морщин. Плащ серый, дорожный, застёгнут до горла. Из-под плаща, у ворота, выглядывало то, что заметил Никс: полоска золотого шитья по серому сукну. Руки он держал сцепленными перед собой, как держат слуги, которым запрещено жестикулировать.

— Меня зовут Келль, — представился он. — Освин Келль. Я служу при одной двери. Тридцать один год.

— При какой?

— При той, которую в последний вечер года подпирают снаружи. Брусом. При народе, — он помолчал, давая мне сложить. — И до первого удара первого колокола нового года не отнимают.

Я сложил. В Ортене это складывает любой, кто хоть раз стоял тридцатого Двенадцатого на Арочной площади.

В последний вечер года, в восьмом колоколе, король Хальвена выходит из дворца пешком, без шапки, и идёт через площадь к Порожной башне. Это низкая круглая постройка из тёмного камня у самой Третьей арки, старше дворца и старше площади; дети думают, что в ней живёт сторож. Король входит. Дверь за ним затворяют и подпирают снаружи дубовым брусом, окованным, с королевским клеймом. Шесть дней он сидит там один: не подписывает, не принимает, не показывается. Еду ему подают в окно, потому что через порог нельзя. Называется это «затвор». Зачем оно, знают, я полагаю, мерные отцы, и каждый объясняет по-своему. На рассвете первого числа брус отнимают, король выходит под арку и присягает палатам. В этом году на шесть лет вперёд: Эдрик правит с девяносто девятого, шестилетие вышло.

Я стоял тридцатого на площади. Мы ходили все, с Грейнами. Видел, как он шёл: молодой, высокий, широкий в плечах, без шапки, и снег садился ему на волосы. Под мышкой он нёс порожный ларец, тёмный, с локоть длиной; про ларец в Ортене говорят, что в нём лежит присяжный лист, и никто не проверял. Видел брус. Юна спросила, не холодно ли королю в башне, и Марта сказала, что там печка.

— Брус на месте, — сказал я.

— На месте. Клеймо цело. Я проверил трижды.

— А за дверью?

Келль разжал руки. Сцепил снова.

— Я подаю в окно. Окно-подавальня, с задней стороны, в локоть шириной. Утром первого лишнего дня я подал хлеб, воду и кашу. В полдень пришёл забрать посуду. Она стояла, как я поставил. Каша остыла и взялась коркой.

— Он мог не захотеть есть.

— Он ест кашу с четырёх лет. Я подавал ему первую, — старик не повысил голоса. — Я позвал. Тихо, как положено: в затворе не окликают. Мне не ответили. Тогда я сделал то, чего не делал тридцать один год. Я заглянул.

— И?

— Покой пуст.

Он произнёс это так, как Тарн произносил «распашка». Слово, которое не следовало говорить на улице.

За моей спиной, в приёмной, перестали дышать трое. Бор у камина. Никс на лестнице, на третьей ступеньке, которая не скрипит. И человек за моим столом, которого месяц назад здесь быть не могло: длинный, тощий, в синем сюртуке без канта. Кант он спорол сам, двадцать шестого числа, в тот день, когда окружной смотритель подписал ему отстранение до разбирательства. Последняя бумага, сказал Реддик, какую тот успел подписать в году.

— Кто знает? — спросил я.

— Я. И та, что меня послала. Больше ни одна душа.

— Та?

— Не могу назвать через порог.

Я не стал давить. У короля Эдрика одна сестра.