— Не, — Никс тронул песок мизинцем. — Вот узкий поверх сапога. Каблук, а на нём носок. Этот, маленький, шёл вниз, когда длинный уже тут стоял. Мимо него прошёл. В локте.
Огарок в руке Адель качнулся.
Я смотрел на лестницу, уходившую вниз. Оттуда ничем не пахло и ничего не было слышно. Рука моя молчала. Там, внизу, под пятой Третьей арки, было то, что мой брат вписал в свой лист пятой строкой, и тот, кто ставит в этом листе галки.
— Рик, — сказала Адель. Она не оглянулась, но знала, куда я смотрю. — Сапоги пошли направо.
— Я вижу.
— Мы взялись за сапоги. Дважды, за четыреста арок. Узкий след никуда не денется: он ходит туда и обратно, и, по записям Лине, ходит в шестом колоколе. Сейчас пятого нет, — она помолчала. — Я тоже хочу вниз. Больше твоего. Сорок один раз у него в бумагах это слово.
— Пятое правило, — напомнил Никс. — Кто специалист. Лаз мой. Направо.
Мы пошли направо.
Проход был низкий, мне по брови, сухой, выложенный тем же камнем. Сто сорок шагов, сочла Адель, и почти прямо: по моей прикидке, под решёткой, под краем площади, под хлебным рядом. Песок кончился на тридцатом шаге, дальше шла чистая плита, и следы пропали. В конце были четыре железные скобы в стене и над ними, в потолке, квадратная плита, одна, без раствора.
Никс поглядел на неё снизу и засмеялся, беззвучно, одними плечами.
— Вельд. Я знаю, где мы. Мне отец рассказывал, в Гельте, вечером, как он в восемьдесят шестом шкатулку прятал. Плита в погребе, которая качается. Он под неё сунул и восемнадцать лет не спал. Думал, там ямка.
— «Под Третьей».
— Ямка, — повторил Никс. — Он грамоту на королевский лаз положил. Сверху.
Он упёрся в плиту плечом. Она пошла легко: её поднимали минувшей ночью.
* * *
Погреб я узнал по описанию. Бочки вдоль стен, окорока под балкой, запах капусты и старого камня; нижний ряд кладки тёмный, слежавшийся, без швов, тот же, что в башне. Трактир «Под Третьей» стоит на Арочной площади за хлебным рядом сто лет, а погреб под ним, выходит, стоял и до площади.
Плиту мы опустили на место. Никс затёр ладонью песок на краю.
И тут наверху лестницы открылась дверь.
— Опять! — сказал женский голос, скорей усталый, чем испуганный. — Ночи им мало. Уже и днём ходят.
Она спускалась с фонарём в одной руке и с кочергой в другой: женщина лет пятидесяти, в чепце, широкая, в переднике поверх двух кофт. Гизела Крол, хозяйка. Тарн, помнится, говорил, что она считает постояльцев по сапогам у дверей и ни разу не ошиблась.
Я открыл рот, не зная, что скажу. Печники тут не годились: печники не вылезают из-под пола.
Никс шагнул вперёд и поднял обе руки, ладонями к ней, пальцы врастопырку.
— Пустые, матушка. Лишняя неделя. Низом шли, ничего не взяли, наверх не поднимемся, выйдем, где покажешь.
Она посветила ему на ладони. Потом на мои, которые я догадался поднять так же. На Адель она глядела дольше.
— В очках. Артель нынче в очках ходит.
— Счётчица, — не моргнув, ответил Никс. — Добычу считать. Времена такие, матушка, без счёта нельзя.
— Времена, — хозяйка опустила кочергу. Обычай она знала не хуже нас: вора, который в Лишнюю неделю показал пустые руки, не бьют и страже не сдают, потому что сдать значит завести дело. — Окорока считаны. Выход во двор, вон та дверь, брус я сниму. И скажи своему старшине, малый: погреб у меня не проходной двор. Ночью один вылез, нынче трое. Что у вас там, под полом, ярмарка?
Я почувствовал, как Адель рядом со мной перестала дышать. Спрашивать было нельзя. Одно слово, и вдова Крол запомнит, что люди из-под пола кого-то искали.
Никс не спросил. Он присвистнул, с завистью, как свистят про чужую удачу.
— Один? В воровскую-то ночь? И с добычей?
— С ящиком, — она пошла к дворовой двери, гремя ключами, и говорила через плечо, как говорят с прислугой. — Длинный, в сером сукне, сукно хорошее. Не ваш: руки не показал, не знал, что надо. Стоит, моргает на фонарь. Я говорю: ящик-то не мой? Он говорит: мой, матушка, прости за беспокойство. И даёт арку. Арку! За то, что из погреба вылез.
Она вытащила монету из кармана передника и показала на ладони. Новая, полновесная, без единой царапины. Чекан нынешнего года.
На монете был профиль. Я видел такой утром, шестьдесят раз подряд, на столе у себя в приёмной, и ещё раз, тридцатого вечером, на площади, без шапки, под снегом.
Гизела Крол держала на ладони портрет человека, который дал ей эту арку, и не знала об этом. В погребе было темно, а королей в лицо знает тот, кто стоит в оцеплении.
— Щедрый, — сказал Никс.
— Дурной. Я ему дверь открыла, он пошёл через двор, к Хлебному проулку. В такую ночь, в таком сукне, с ящиком, — она сняла брус и поставила к стене. — Его и повели от самой поленницы.
— Кто?
Это спросил не я. Это Никс не удержался, и я услышал, что голос у него стал другой.