Я бы тоже пошёл. Ночью, один, с ящиком через плечо. Не потому, что поверил бы записке. Потому, что в ней единственной за весь год не было ни слова про деньги.
— Он не захочет назад, — Бор отвернулся к огню.
Мы посмотрели на Бора. Он стоял у камина и грел спину.
— Я всё думаю, с чего Бранд не спит. И с чего тот, наверху у него или где он есть, за трое суток не назвался. Положим, в первую ночь не поверили бы. А наутро? Ему стоило назвать Келля. Сказать: пошлите во дворец, к порожному, пусть придёт и глянет. Бранд бы послал. Бранд бы на брюхе пополз.
— Может, назвался.
— Тогда старик бы знал и не лазил по окнам. Нет. Он молчит. Сам, — Бор покачал головой. — Ему там, где он есть, не так уж плохо. Его там никто ни о чём не просит.
Я хотел ответить, что это догадка, а догадки по седьмому правилу мы называем догадками. Не успел.
В шкафу стукнуло.
Шкаф у нас стоит в углу приёмной, между доской и окном: дубовый, двустворчатый, запертый на ключ, которого у меня нет и никогда не было. Плюх сидел на ящике моего стола, когда мы уходили. Теперь на ящике его не было.
Створка распахнулась, и он выпал. Звук был тот самый, по которому его назвали.
Он сел на полу, отряхнулся, отчего по доскам разлетелся мелкий серый песок, и поглядел чуть мимо нас чёрными пуговицами. В зубах у него висела тряпка. Белая, мятая, сложенная в несколько раз. От неё пахло на всю комнату: кожей, дёгтем и ногами.
— Портянка, — Никс поморщился.
— Спасибо, — я вздохнул. — Положи.
Плюх подумал и разжал зубы. Тряпка упала, и внутри неё брякнуло.
Бор нагнулся первым. Он развернул её на ладони, двумя пальцами, брезгливо и бережно разом.
Ткань была не холст и не бумазея. Тонкая, плотная, с выработкой, с вышитой в уголке меткой, какие ставят прачки в больших домах.
— Батист, — Адель потёрла ткань пальцами. — Кто носит батистовые портянки?
В портянке лежал перстень. Тяжёлый, золотой, с плоским тёмным камнем. На камне была вырезана арка, под аркой порог в одну черту, над аркой корона о пяти зубцах.
Этим камнем запечатаны указы, которые я видел на воротах всю жизнь. Этот оттиск стоял на бумаге восемьдесят шестого года, которую читали в Гельте у ворот.
— Он снял его с пальца, — проговорил Бор медленно. — Ночью, на бегу или ещё раньше, в проулке, когда понял, что бежит через воровской город. Завернул в портянку и сунул в сапог. Под пятку. Так делают все, у кого есть что прятать и нет кармана, которому веришь. Я сто раз находил: кольца, ладанки, зубы золотые.
— В сапог.
— В сапог. А сапоги с задержанных в Нижнем снимают, — он поднял на меня глаза. — И с того, которого капитан увёл под руку, тоже сняли. Сперва сняли, потом капитан сошёл и поглядел под фонарём.
— Бор.
— Они стояли под скамьёй. В караульне. В ряд, — он говорил всё тише. — Я на них глядел, пока Дирк ключи снимал. Я всегда гляжу на обувь, ты знаешь. Разбитые, подшитые, одни с обрезанными голенищами. И одни хорошие. Высокие, на каблуке, с подковкой на носке. Я ещё подумал: возчик, а сапоги офицерские. Украл, подумал.
— Сколько пар?
— Семь.
Он сжал перстень в кулаке.
— Семь пар, Рик. На шестерых босых в подвале. Я их видел и не счёл. Двадцать шесть лет считал и в первый раз не счёл.