Я это тоже слышал. И хотел, чтобы услышали все, потому что с этого места начиналась моя работа: единственная, которую в этой конторе я делаю лучше остальных.
— Ещё раз, — попросил я Адель. — По частям. Я буду останавливать.
— «Найти того…»
— Не названо, кого. Это понятно, через порог не назовёшь. Но с первого числа, когда я буду вписывать, там так и останется «того». Мэтр Келль, меня не поправят задним числом?
— Нет. Имени в вашей книге не должно быть никогда.
— Дальше.
— «…кого с ночи на первый лишний день нет за подпёртой дверью…»
— «Нет». Не «ушёл», не «увели», не «пропал». Кто выбирал слово?
— Она, — ответил Келль. — Она перебрала несколько. Я слышал, как она говорила их вслух у окна. Остановилась на этом.
Значит, сама не знает. Или знает и не хочет, чтобы знал я. Человек, который за одно утро перебирает слова у окна, пока брат неизвестно где, а дворец должен жить так, будто всё в порядке, заслуживал того, чтобы я запомнил о нём это прежде, чем увижу лицо.
— «…и вернуть его на то же место…»
— Стой, — я повернулся к окну. — На то же место. За подпёртую дверь. За брус с целым клеймом, который до первого колокола нового года никто не отнимет.
— Да.
— То есть мало привести его к башне. Он должен оказаться внутри. При закрытой двери. Так, чтобы на рассвете брус отняли при народе и он вышел оттуда, куда вошёл.
— Да, господин Вельд. Иначе затвор нарушен. Нарушенный затвор — это король без присяги, а король без присяги… — он осёкся. Слово «король» выскочило у него само, впервые за всё утро, и он посмотрел на собственный рот с таким ужасом, будто оттуда выпала жаба.
— Мы не слышали, — ответил Бор. — Нас двадцать лет учили.
— Благодарю вас, сержант.
Бор вздрогнул. Он не назывался. Впрочем, человек, тридцать один год ходящий вдоль оцепления с подносом, знает спины лучше, чем лица.
— Дальше, — сказал я.
— «…до первого удара первого колокола нового года…»
— Шесть суток без нескольких часов. Сейчас идёт третий колокол первого дня. Понятно. Дальше.
— «…так, чтобы ни одна душа, кроме пославшей меня, не узнала, что его искали».
— Вот, — сказал я. — Вот здесь.
Они ждали. Адель уже поняла: она сняла очки и держала их за дужку, как держит, когда формула сходится с неприятным ответом.
— Не «что его не было». Не «что он пропадал». «Что его искали». Мэтр Келль, это тоже она выбирала?
— Это она сказала сразу. Не перебирая.
— Тогда слушайте, что я взял. Если полгорода узнает, что башня шесть дней стояла пустая, но никто не узнает, что мы искали, поручение исполнено. А если он найдётся сам, вернётся, сядет за стол, и при этом один стражник заметит, как мой сотрудник расспрашивал про него на рынке, поручение провалено. Вся тяжесть на нас. Не на нём.
— Ей нужно, чтобы не было следа от поисков, — тихо ответила Адель. — Пропажу она готова объяснить. Поиски объяснить нельзя: кто ищет, тот признал, что потерял.
— И ещё. «Ни одна душа». Тот, кто его увёл, если его увели, уже знает, что его нет. Это позволено. Но если этот человек узнает, что по следу идёт контора со Старых Весов, это уже запрещено. Мы должны найти его у того, кто его держит, так, чтобы держащий не понял, что нашли.
— Нас тут пятеро, — возразил Бор. — Мы уже пять душ, и все знаем.
— Вы не узнали, — ответил Келль из-за окна. — Вы ищете. Кто ищет, тот не в счёт, иначе такое поручение нельзя было бы дать никому. Так мне объяснено.
— И вынуть, — добавил Никс. — Так, чтоб не понял, что вынули, — он почесал птицу на шнурке. — Вельд, это не розыск. Это по моей части. Это кража.
— Я знаю.
— За кражу такого размера в артели берут десятую долю от цены вещи. Сколько он стоит?
— Никс, — одёрнул Бор.
— Я для счёта спрашиваю.
Я ещё раз прошёл по фразе про себя, от «найти» до «искали», ища, где она сломается. Она не ломалась. Она была составлена человеком, который читает договоры, а не подписывает их не глядя, и каждое слово в ней стояло затем, чтобы потом нельзя было сказать «мы так не уговаривались». Одного в ней не было. В ней не говорилось, что делать, если найденный не захочет, чтобы его возвращали.
Тогда я не обратил на это внимания. Взрослый человек, запертый не по своей воле, хочет домой; так мне казалось в третьем колоколе первого лишнего дня.
— Принято, — сказал я в окно. — Двести двадцать второе. Три экземпляра, все устные, один негодный. Запись первого числа.
— Почему это негодный, — обиделся Никс.
* * *
Реддика я спросил, когда остальные пошли одеваться.
Он опять сидел за моим столом, над расходной книгой, и не листал её. Синий сюртук без канта выглядел на нём, как выглядит стена, с которой сняли картину: прямоугольник посветлей на месте, где двадцать лет была должность.
— Вам некуда идти до разбирательства, — сказал я. — Жалованье вам не платят. Бор кормит вас ужином третий день, и вы каждый раз пытаетесь оставить Марте четыре петли под тарелкой.
— Она возвращает.