— Она и будет возвращать. Мэтр Реддик, у меня шесть дней, в которые нельзя написать ни строчки. Шестое правило: расходы с расписками. Расписок не будет. Мы станем платить за извозчиков, за сведения, за хлеб, за молчание, и ни один человек в Ортене не даст мне на это бумаги. Первого числа я сяду сводить смету по памяти и совру, не желая того, арок на десять.
— На двенадцать, — поправил он. — Судя по тому, как вы округляете.
— Мне нужна книга, которая ходит. Вы помните все расписки, какие я выдал с двадцать восьмого Десятого по шестое Двенадцатого.
— Сорок три. Сорок четвёртая была без числа, я её не считаю.
— Будьте моей расходной книгой до первого. Арка с четвертью в неделю, как Никсу. На слово.
Он долго молчал. Костяшки его не щёлкали; он держал руки на закрытой книге и смотрел на них.
— На слово, — повторил он наконец. — Господин Вельд. Я двадцать два года взыскивал с людей, которые говорили: «Мы же уговорились на слово». Я знаю, чего оно стоит. Оно стоит ровно столько, сколько стоит человек, а человека нельзя подшить к делу.
— Меня можно. Вы подшивали. Сорок три листа.
Что-то у него в лице дрогнуло: не улыбка, до улыбки он за два месяца при мне не дошёл ни разу. Скорей то движение, каким человек проверяет, держит ли лёд.
— Условие. Первого числа вы запишете мой наём задним числом, с нынешнего дня. И всякий расход, который я назову, внесёте как я назвал, без округлений.
— Согласен.
— И я не выхожу. Я останусь здесь, при книгах. Отстранённому чиновнику, которого увидят в Лишнюю неделю у дворца, на разбирательстве зададут вопрос, на который я не хочу отвечать.
— Тем лучше. При вас останется Плюх.
Плюх сидел на каминной полке, рядом с Боровой кружкой, и делал вид, что разговор его не касается. С двадцать третьего числа он проникся к Реддику тем особым интересом, какой питает к людям, носящим при себе много мелких блестящих предметов в футлярах.
— Это не условие, — возразил Реддик, поглядев на него. — Это обременение.
* * *
Дверь я открыл сам.
Тут вышла заминка, какой я не ждал. Бор, уже в плаще, остановился перед порогом и встал, как перед лужей.
— С делом. Через порог не ходят с делом. А мы с делом.
— Мы не с делом, — возразил я. — Мы взяли аванс в окно. Поручение сказано в окно. Дело лежит на улице, вон оно, в сером плаще. Мы выходим из своего дома гулять в неприсутственный день, а что на крыльце нам встретится знакомый, с которым нам по пути, того обычай не воспрещает.
— Формально безупречно, — подтвердил Реддик из-за стола.
— Формально, — проворчал Бор. — У меня дед формально брус ставил. Формально в башне печка.
Но вышел. За ним Адель, с сумкой через плечо, в которой лежали трубка с иглой, тетрадь и карандаш: писать в Лишнюю неделю нельзя договоров, а про наблюдения в обычае не сказано. Я переступил порог последним и поймал правой ладонью дверной косяк, по привычке, которой у меня до осени не было. Косяк был как косяк. Дерево, холод. Белый рубец в форме ивового листа молчал.
Никса на крыльце не оказалось. Он вылез в окно.
— Я с делом, — пояснил он, спрыгивая в снег под подоконником. — Мне врать лень.
Келль повёл нас не к площади. Он свернул от нотариуса влево, в Весовой проулок, где летом сушат сети, а зимой не ходит никто, и пошёл вдоль глухих задних стен, ставя ноги в собственные утренние следы. Шёл скоро для шестидесяти лет. Ортен лежал вокруг запертый, белый, с полынью на каждой ручке, и над крышами, там, где за два квартала встаёт дворцовый холм, не было ни одного дыма, кроме кухонных.
Третью арку от нас не видно. Она за холмом, над площадью, серая в сером небе, и я с детства привык к ней, как привыкают к горе на краю города. Три недели назад я держал ладонью то, что закрыто в гельтском колодце. Два месяца назад вставлял бронзу в гнездо в подвале на Мызе. Про Третью я не знал ничего, кроме того, что она стоит над площадью тысячу лет и что под неё не велено глядеть.
— Мэтр Келль, — окликнул я. — Одно я не спросил. Окно-подавальня. Оно запирается?
Он не обернулся и не сбавил шага.
— Ставень на крюке. Снаружи. Я набрасываю сам, после каждой подачи, чтобы не дуло.
— Тридцатого вечером?
— Набросил.
— А нынче утром, когда пришли с кашей?
— Крюк был в петле. Я его снял своей рукой.
Бор, шедший за мной, сбился с ноги.
— Погоди. Дверь подпёрта снаружи. Клеймо цело.
— Цело.
— Изнутри на двери есть что?
— Засов. Он задвинут. Я видел, когда влез.
— Окно одно?
— Одно.
— На крюке. Снаружи, — Бор говорил так, как снимал когда-то показания, загибая пальцы в рукавице. — Брус снаружи, засов изнутри, ставень снаружи. И в комнате никого.
— Никого, сержант.
Мы прошли ещё шагов двадцать. Снег скрипел. Никс, которому полагалось что-нибудь сказать, молчал и смотрел себе под ноги, а потом вдруг топнул, сильно, каблуком, как пробуют лёд на реке.