За лежанкой, в изголовье, камень отступал: в толще стены была ниша, закрытая железной дверцей. Небольшая, локоть на полтора, чёрная, с накладным замком старой работы и скважиной в виде ключа бородкой вверх. Я видел такой знак на пряжках у людей Кастелл, и мне не понравилось, что я вижу его здесь.
— Ларцовая, — сказал Келль от окна. Голос у него изменился. — Туда ставят ларец. Тридцатого, при мне, перед тем как я выхожу. Ключ у него на шее. Я к ней за тридцать один год не притронулся ни разу. Она не моя.
— Она и не заперта, — ответил Никс.
Он не трогал замка. Он только поднёс к дверце ладонь, и дверца, качнувшись от движения воздуха, отошла на палец.
— Притворена.
Слово упало в круглую комнату, и я почувствовал, как Адель рядом со мной перестала дышать. Мы оба говорили его восемь дней назад, наверху, перед каменной рамой в комнате моего брата, когда искали, как назвать то, что не открыто и не закрыто.
Никс открыл дверцу до конца.
В нише было пусто. Каменная полка, на ней квадрат чуть более светлый, чем камень вокруг: место, где шесть дней в году тысячу лет стоит одна и та же вещь. И по этому квадрату, наискось, серая песчаная россыпь.
— Ларца нет, — сказал я в окно.
Келль не ответил. Я обернулся. Он держался обеими руками за край проёма, и лицо у него было, как у человека, которому сообщили о смерти второй раз за день и вторая оказалась тяжелей первой.
— Мэтр Келль. Что в ларце?
— Я не знаю, — он сглотнул. — Никто не знает. Его не открывают. Его вносят и выносят. Старый король говорил сыну при мне, один раз, когда тот был мальчиком: «В нём то, на чём стоит присяга». Мальчик спросил: «Бумага?» Старый король засмеялся.
— Без ларца присягу дать можно?
— Его ставят на камень под аркой. Король кладёт на него руку, — Келль смотрел на пустую полку. — Я не знаю, что будет, если класть руку не на что. Этого не случалось.
* * *
Тетрадь взяла Адель.
Келль дёрнулся было, и я понял его: старик, который отворачивается, когда человеку приносят одеяло, которого не положено, не может видеть чужих рук на его записях. Но не сказал ничего. Он нанял нас искать, а ищут там, где оставлено.
— Вслух, — попросил я. — Только то, что с тридцатого.
Она пролистала к концу, придерживая очки. Почерк был тот же, что на клочке: острый, быстрый, с наклоном, и строчки стояли тесно, как у человека, которому бумагу выдают по счёту.
— «Тридцатое. Затвор седьмой. Освин принёс второе одеяло, которого не положено. Я не заметил», — она подняла глаза на окно. Келль глядел в стену. — «Шесть дней без бумаг. Отец говорил, что это единственная неделя в году, когда король отдыхает. Отец не занимал у Корво».
— Дальше.
— «Венц был двадцать девятого. Хочет, чтобы гельтское дело слушала Палата, не я. Сказал ему: Палата в этом деле ответчик. Он сказал: казна тоже. Он прав, вот что скверно. Если суд признает грамоту, придётся вернуть городу откуп за восемнадцать лет. Реддик насчитал тридцать шесть тысяч в год. Я умножил и закрыл тетрадь».
— Шестьсот сорок восемь тысяч, — сказал Никс от ниши. — Чего? Я при мерщике два месяца ехал, я теперь тоже умножаю.
— «Корво: первое Первого. Эдда считает, что отсрочат. Я считаю, что Эдда считает плохо, когда ей страшно», — Адель помолчала над строчкой и стала читать медленней. — «Ночь. Не сплю. Снизу тянет, как из погреба, шестой затвор подряд, и опять в ту же сторону: от ниши. Отец в последний вечер сказал: под ларцом кольцо. Не тяни, пока не спросят. Я сказал: кто спросит? Он сказал: увидишь. Шесть затворов не видел. Начинаю думать, что отец пошутил, а он не шутил никогда».
Она перевернула страницу.
Следующего листа не было. От него остался корешок, неровный, в палец, с золотой кромкой.
— Вырван, — она приложила к корешку память о клочке, который Келль унёс за обшлагом. — Наш был оттуда, нижняя половина. Край совпадёт, я уверена. Но он был оторван с двух сторон, Рик. От тетради и ещё поперёк, сверху. Я тогда решила, что так легла рука. А это вторая половина. Верхняя. Её здесь нет.
— Он взял её с собой.
— Он взял с собой начало, а конец оставил на столе. Адрес, — она посмотрела на Келля. — Он оставил его вам, мэтр. Не тот, кто писал, оставил: тот не знал вашего имени. Оставил он сам. Чтобы вы знали, куда он пошёл, если не вернётся к утру.
Старик закрыл глаза. Я не стал на него смотреть.
— Что было в начале? — спросил Никс.
— Сейчас узнаем.
Она вынула из сумки карандаш, не очинённый, а сточенный плашмя, широкой гранью: таким она снимает оттиски с клейм. Положила тетрадь на стол, на свет, разгладила лист, который шёл за вырванным, чистый, и повела графитом, едва касаясь, наискось.
Лист серел. По серому проступало белое.
Тот, кто писал, нажимал слабо: перо у него было тонкое и лёгкое, не это, толстое, с серебряной чернильницей. Но бумага королевская, плотная, и на плотной бумаге даже лёгкая рука оставляет борозду.
Мы читали втроём, голова к голове. Буквы были те же, острые, с наклоном. Рука хозяина бумаги.
«Отдай то, что под Третьей, на Старые Весы, двенадцать-бис. Сам. Тихо».
— Его спросили, — сказала Адель.