— Мэтр Келль. Вы пришли нанять контору. У моей конторы восемь правил, они висят у двери, вам с крыльца не видно. Первое: аванс вперёд. Третье: поручение записываем дословно и читаем заказчику вслух. Шестое: расходы с расписками. Сегодня первый лишний день. Я не могу взять у вас деньги: через порог не дают. Я не могу записать поручение: в Лишнюю неделю не пишут договоров, такая запись не стоит бумаги. Я не могу дать вам расписку. Вы предлагаете мне искать человека, которого нельзя назвать, по договору, которого нельзя заключить, за плату, которую нельзя принять.
— Да, — ответил Освин Келль. — Именно это мне и велено вам предложить. Мне сказано: если есть в городе контора, которая возьмётся, то эта. У вас на вывеске написано.
Я поглядел вверх. Вывеска была в снегу. Одиннадцать букв во втором слове.
— Кем сказано?
— Тем, кого вы будете искать. За три дня до затвора. Он читал отчёт сводного пристава о некоем месте на востоке и другой отчёт, мерщика. Он сказал при мне: «Вот контора, которая сделала то, чего не могли три палаты за восемнадцать лет. И взяла за это сто арок». Он смеялся. Он редко смеётся, — Келль помедлил. — А когда я нынче утром влез в покой…
— Влезли?
— В окно. Через порог мне нельзя. Мне шестьдесят лет, окно в локоть. Я влез.
Никс на лестнице издал звук, который у него означает уважение.
— На столе лежала бумага. Не письмо: клочок, оторванный от его собственной тетради. Его рукой. Я знаю эту руку, я видел, как она училась выводить буквы. Там было написано: «Старые Весы, двенадцать-бис. Тихо».
Он достал клочок из-за обшлага и поднял, не протягивая. Держал в двух пальцах, над снегом, по свою сторону порога.
Я не мог его взять. Я мог только смотреть.
Бумага была плотная, желтоватая, с золотым обрезом по одному краю. Почерк быстрый, острый, с сильным наклоном. Четыре слова. И на сгибе, там, где клочок сложили пополам, серело.
— Адель, — позвал я, не оборачиваясь. — Спустись. С иглой.
Она была наверху, над столом брата: восьмой день. Я услышал, как стукнула дверь, как она сбежала по двенадцати ступеням и ещё по одному пролёту. Она встала рядом со мной в дверях. Очки, тетрадь под мышкой, чернильное пятно на среднем пальце.
Ей хватило одного взгляда на бумагу.
— Песок. На сгибе. Поднимите выше, пожалуйста. К свету.
Келль поднял. Она вытянула руку с трубкой, над порогом, не переступая. Игла висела ровно.
— Ничего. Как в первые два раза, — она убрала трубку и посмотрела на старика, как смотрела в своё время на Тарна. — Вы сказали: его рукой. Он сам это писал? Вы видели?
— Я видел бумагу на столе. Как писалось, не видел.
— А сам он, если бы хотел оставить вам весть, написал бы «Тихо»? Одним словом, без обращения?
Келль задумался. Думал он честно, это было видно.
— Нет. Он написал бы: «Освин, не поднимай шуму». Он всегда пишет полным именем и на «ты».
— Благодарю, — Адель повернулась ко мне. Сказала тихо, только мне: — Третья. Та же бумага хозяина, та же рука хозяина, тот же песок. Морн, Тарн. Теперь этот. И опять наш адрес.
— На этот раз без «берутся».
— На этот раз короче. Тот, кто пишет, торопился, — она потёрла переносицу. — Или у него было мало счётов. Лине насчитала сорок и сто.
Я знал, о чём она. Узкий след в песке на третьем этаже. Тонко очинённое перо, которое она восьмой день держала в платке на своём столе и к которому не подпускала Плюха.
И пятая строка на листе, придавленном чужим локтем.
«Король, кто будет. То, что под Третьей. Его спросят».
* * *
— Нет, — сказал Бор.
Мы стояли в приёмной, вчетвером и Реддик. Дверь я притворил, оставив Келля на крыльце: он сказал, что подождёт, что ждать на улице ему привычней, чем сидеть в чужом доме.
— Нет, — повторил Бор. Он не садился. Кружка стояла на полке нетронутая. — Рик. Я двадцать шесть лет носил бляху. Я знаю, что бывает с теми, кто оказался рядом, когда пропадает такой человек. Не с виноватыми. С теми, кто рядом. Их находят первыми, потому что их искать удобней.
— Нас никто не видел.
— Нас видел старик в ливрее на нашем крыльце, средь бела дня, в пустой улице. И нотариус в окне. Ты думаешь, Тонк полынь повесил и ослеп?
— Тонк не скажет.
— Тонку не надо говорить. Его спросят.
Он подошёл к доске. Ткнул пальцем в шестой гвоздь, в жёлтые записки.
— Вот. Твоего брата рукой. «Наследства». Я три месяца думал, с чего он это повесил: ну, наследство, тяжба, родня грызётся, грязно. А нынче понял. Король пропал, сестра ищет тайком, шесть дней до присяги. Это и есть наследство, Рик. Самое большое, какое в Хальвене бывает. И твой брат, который был не дурак, написал: не брать.
— А потом сам вписал это в другой лист.
Я сказал это раньше, чем решил, что скажу. Адель посмотрела на меня. Я кивнул.