Мы молчали про стол восемь дней. Не оттого, что сговорились. Просто каждый вечер, спускаясь, я думал: завтра. Сперва надо понять самим. Бору хватает своего, у Никса письмо за пазухой, которому восемнадцать лет. Я знал, как это называется. Я сам говорил ей в Гельте: ты прячешься за формулировку.
— Никс, слезь. Реддик, вы тоже слушайте: вы сидите за моим столом и считаете мою книгу, значит, вы уже внутри.
— Я проверяю итоги, — ответил Реддик. — Для упражнения. Я не вправе…
— Вы не на службе. Вам некуда быть не вправе.
Он подумал и закрыл книгу.
Адель принесла лист. Она держала его на картонке, под стеклом, которое вынула из рамы от грамоты Палаты «за открытие Седьмого Порога»: ту самую, что я убрал за шкаф. Положила на мой стол.
«Кому отдать».
Они читали. Бор медленно, водя пальцем над стеклом. Никс быстро, шевеля губами. Реддик не читал: он считал строки.
— Семнадцать. Из них две отмечены. Отметки иной рукой и иными чернилами.
— «Морн Ю., землемер», — прочёл Бор. — Галка. «Тарн В., писарь». Галка, — он поднял на меня глаза. — Это когда писано?
— До девяносто девятого. Он пропал в девяносто девятом.
— За пять лет до вдовы. За пять лет до писаря.
— Да.
— А галки?
— Первая стоит месяца три. Вторая поставлена седьмого Двенадцатого, на другой день после того, как мы вручили шкатулку. В запертой комнате, от которой ключ был у Адель в кармане, в Гельте.
Никс присвистнул. Не две ноты: одну, длинную.
— То есть это не нас нанимают. Это он сам себе список составил. Чего кому вернуть. А сам сгинул, и оно теперь к нам идёт. По одному. С бумажками.
— Похоже на то.
— А бумажки кто подкладывает? Он?
— Не он. У того, кто ставит галки, нога меньше моей. У Гая больше.
— Тогда кто?
— Не знаю.
Бор всё ещё смотрел в лист. Палец его остановился на пятой строке.
— «Король, кто будет», — прочёл он. — «То, что под Третьей. Его спросят».
Он выпрямился. Лицо у него стало такое, с каким он когда-то узнал Тарна.
— Под Третьей. Арка. Порожная башня у самой арки стоит. Я там в наряде бывал, в оцеплении, двадцать лет подряд, каждое тридцатое число. Нас ставили спиной к башне, лицом к народу. И всякий раз сотник говорил: под ноги не глядеть, что услышите снизу, того не слышали.
— Что было слышно?
— Ничего. Один раз, в девяносто втором, вроде как стукнуло. Глухо. Будто дверь в погребе, — он потёр бровь. — Я решил: печка.
— Бор, — возразила Адель. — В Гельте, в восемьдесят восьмом, тоже решили, что печка.
Он долго молчал.
— Ты поэтому берёшь. Не из-за шестидесяти арок, или сколько он там принёс.
— Я ещё не знаю, сколько он принёс.
— Не из-за денег. Из-за пятой строки. Потому что если не возьмёшь, то придёт всё равно. Как вдова пришла. Как писарь.
— Оно уже пришло. Стоит на крыльце, мёрзнет.
— А первая строка?
Я знал, что он дойдёт до неё. Бор читает лист, как читает человека: с рук, потом лицо.
— «Р. В. Три дня, восемьдесят восьмой. Не отдано», — прочёл Реддик. Ровно, как читал бы недоимку. — И вопросительный знак. Господин Вельд, это ваши инициалы.
— Мои.
— Здесь записано, что за вами долг. Три дня. С восемьдесят восьмого года, — он поднял глаза. — Шестнадцать лет. Без указания кредитора.
— Кредитора я знаю. Примерно. Чем отдавать, не знаю.
— А рост?
— Что?
— На долг шестнадцатилетней давности обычно начисляется рост. Здесь не указано, начисляется ли.
Я засмеялся. Нехорошо, коротко. Потому что бывший мерщик третьего округа, сам того не зная, спросил то, о чём я не давал себе думать восемь ночей: двадцать три двора в Гельте, выгон, огороды. Это тело долга или уже проценты?
— Потом, — сказала Адель. Она положила ладонь на стекло, закрыв первую строку. — Это потом. Сейчас пятая. Рик, я говорю как совладелица: берём. Я хочу знать, что под Третьей. У меня восемь дней на столе его бумаги, и в них это слово встречается сорок один раз, и ни разу не объяснено.
— Никс?
Он стоял, сунув руки в карманы. Птица на сером шнурке висела у него поверх рубахи: он её больше не прятал.
— Мне Щегол дворец показывал. Издали. Говорил: вот туда никогда. Там замки не для нас и стража не та, что на рынке. Я тогда подумал: никогда так никогда, — он пожал плечом. — А в Гельт, говорили, тоже никогда. Беру. Только, Вельд. Раз нельзя писать. Вы как это в книгу внесёте? Штрафы мои, жалованье?
— Первого числа. Задним.
— А до первого на слово?
— До первого на слово.
— Ну, — сказал Никс с чувством. — Дожили. Контора Вельда работает на слово. Мох бы не поверил.
— Бор.
Он стоял у доски. Смотрел на шестой гвоздь, на жёлтую записку.
— Двадцать лет спиной к башне, — сказал Бор. — Под ноги не глядеть. Что слышали, не слышали. Я ушёл со службы, потому что мне велели смотреть в другую сторону. Склад с зелёными воротами, — он снял кружку с полки, подержал, поставил обратно. — Выходит, я и до склада туда смотрел. Каждый год. И не знал.
Он повернулся.
— Беру. Марте скажу, что собаку ищем. Она не поверит, но спрашивать не станет.
Реддик кашлянул.