Мы рассказали. Про Нижний, про шестерых, про седьмого, который не в счёт. Про капитана на лестнице. Реддик слушал стоя.
— Расходы. Двадцать четыре пирога.
— Двадцать три и один дежурному. Это Мартины, — ответил Бор. — Марта денег не возьмёт.
— Госпожа Грейн не состоит при конторе. Её мука, её капуста, её яйца и её труд израсходованы на исполнение поручения номер двести двадцать два. Это расход заказчика. Не внести его значит занизить счёт, а заниженный счёт есть такой же обман, как завышенный, — он щёлкнул костяшкой. — Почём пирог с капустой на Старых Весах?
— Петля, — возразил Никс. — У Марты две, но у неё больше.
— Сорок восемь петель. Четыре створки. Статья «прокорм задержанных». Господин Грейн, вы передадите их супруге первого числа под расписку.
— Она мне этой распиской…
— Под расписку, — повторил Реддик.
Бор посмотрел на него и вдруг усмехнулся, в первый раз за день.
— Мерщик. Ты знаешь, что она про тебя говорит? Что ты единственный человек, который ел у неё три вечера и ни разу не сказал «вкусно». Ты говоришь: «Благодарю, порция достаточная».
— Порция была достаточная.
— Вот и скажи ей про расписку сам.
Адель спустилась, когда стемнело. Она провела день наверху, над бумагами Гая, и вид у неё был такой, какой бывает после шести часов чужого почерка: глаза узкие, пальцы в пыли.
— Сорок один раз, — Адель начала без предисловий. — «Под Третьей». Я выписала все. Наблюдения, не договор, писать можно. Тридцать девять раз это просто слова в строке, как название места: «был под Третьей», «мерил под Третьей», «под Третьей без перемен». А два раза рядом рисунок. Маленький, на полях. Вот.
Она показала в тетради, перерисованное: прямая палочка и на ней три короткие поперечные черты.
— Три насечки.
— Три насечки. На бирках у него шесть было про Вязель и девять про Гельт. На той, что ты поставил на Мызе, насечек шесть, я считала в подвале. Они их нумеровали, Рик. Те, кто закрывал. Не подряд по карте, а как-то иначе, я ещё не поняла как. И та, что под Третьей, третья.
— Щеколда.
— Я думаю, что в ларце щеколда. Бронзовая, с ладонь, с тремя насечками, — она сняла очки и потёрла глаза. — «То, на чём стоит присяга». Король кладёт руку на ларец. Тысячу лет подряд, каждые шесть лет, человек, который держит это королевство, кладёт руку на ящик, в котором лежит запор от двери. И клянётся палатам. А палаты, заметь, называются Сводов, Мер и Соли. Не Войны и не Казны.
— Он клянётся держать закрытым.
— Или что отдаст, когда спросят. Одно из двух, и я не знаю какое, — она надела очки. — Щеколда вынута из гнезда. Дверь под аркой стоит тысячу лет без запора. Притворённая. И, Рик, она не рвётся наружу, как на Мызе, и не ползёт, как в Гельте. Она стоит. Игла это показывает. Что-то держит её вместо бронзы.
— Что?
— Вот об этом у него нет ни слова. Сорок один раз «под Третьей», и ни разу, что её держит, — она помолчала. — И ещё мешочки. Два, холщовые, на крюках у рамы. Мы их не трогали восемь дней. Я сегодня тоже не тронула. Но я подносила иглу. В левом молчит. В правом дрожит, мелко, как над рассолом.
— Откроем?
— Не сейчас. Сейчас ты серый и у тебя на плаще одиннадцать узлов, которые я вязала не для того, чтобы ты в нём лез к незнакомой бронзе. Завтра. При свете. И при Боре.
Я хотел возразить и не стал. Она была права, и, кроме того, мне нравилось, как она произнесла «я вязала».
В окно постучали.
Не костяшкой, как Бор. Чем-то твёрдым, вежливо, трижды.
Никс оказался у окна раньше меня. За стеклом, в свете нашей лампы, стоял человек в чёрном кафтане тесского покроя, узком в талии, с белым воротником. Немолодой, гладкий, без шапки, несмотря на мороз. В руке он держал трость с костяным набалдашником, ею и стучал.
Я отворил раму.
— Господин Вельд? — выговор был тесский, с мягким «л». — Прошу простить поздний час. Я не переступаю вашего порога и ничего не передаю из рук в руки.
Он положил на подоконник карточку. Плотную, белую, с тиснёным знаком. И отнял руку.
Камешек Никса лежал в ладони от неё.
— Мой господин просит передать на словах, поскольку приглашение есть дело, а дел в эти дни не ведут. На словах так: «Маттео Корво пьёт кофе в седьмом колоколе и был бы рад пить его не один. Не по делу. Он полагает, что у господина Вельда осталась одна небольшая вещь, принадлежавшая служащему его дома, и что господину Вельду, вероятно, любопытно, почему его видели вчера на Золяном спуске».
Он поклонился, ровно настолько, насколько кланяются контрагенту, и пошёл прочь, ставя трость в снег.
Я взял карточку. На ней не было ни слова. Только знак: корабль под одним парусом и три буквы, «К. и С.».
Я знал этот знак. Он был вырезан на чёрном камне в серебряной оправе, который лежал у меня в столе, в левом ящике, под расходной книгой. Печать приказчика Яспера Дока, банк «Корво и сыновья», Тесс. Плюх принёс её в Гельте, в конце Одиннадцатого, на шнурке, и с тех пор она ждала.