— На Золяном спуске, — Бор заглянул мне через плечо. — Вчера. Нас четверо шло, и старик.
— Он не сказал «вас». Он сказал «его».
— Велика разница.
— Не знаю, — я повертел карточку. — Но банк, которому первого числа причитается с короны, приставил человека глядеть на задний ход дворца. И этот человек видел, как туда вошла контора со Старых Весов.
— Вторая душа, — подсказала Адель.
— Он видел, что мы вошли. Он не знает зачем. Печники.
— Рик. Ты сам в это веришь?
Я не верил. Но седьмой колокол был через час, кофе я не пил с Ладеня, а человек, который знает, сколько должен король, сам звал меня в гости.
— Реддик, — я обернулся к столу. — Вы умеете считать проценты по займу, которого не видели?
Отставной мерщик третьего округа встал и одёрнул сюртук без канта.
— Назовите мне срок, залог и имя кредитора, — Реддик потянулся за пером. — И я назову вам сумму с точностью до тысячи. Тесские банки пишут все договоры по одному образцу. Я четырнадцать лет взыскивал по их распискам.
Глава 5
Печать я с собой не взял.
Это не правило со стены, это привычка, которой меня выучил первый год в конторе: то, чего от тебя хотят, не носят на первую встречу. Чёрный камень в серебре остался в левом ящике, а на ящике, свесив лапу, остался Плюх, которому никто не поручал стеречь и который стерёг всё, на чём сидел.
— Тесский образец, — говорил Реддик, пока я завязывал плащ. Он ходил за мной по приёмной, как ходит портной за клиентом. — Двенадцать статей, всегда двенадцать, они суеверны. Вам нужны четыре. Статья вторая: сумма и рост. Седьмая: залог. Девятая: о неявке должника. Одиннадцатая: оговорки. Всё существенное они прячут в одиннадцатую, потому что до неё никто не дочитывает.
— Мне не покажут договор.
— Вам его перескажут. Тесский банкир не может не похвалиться договором, как ваш вор не может не похвалиться замком. Слушайте не числа, числа я восстановлю. Слушайте слова после «буде» и после «покуда».
— «Буде» и «покуда».
— Всякое условие в тесском договоре начинается с одного из двух. «Буде» открывает дверь кредитору. «Покуда» закрывает её должнику, — он остановился. — Я бы пошёл сам. Но отстранённый мерщик в конторе иностранного банка в неприсутственный день…
— Вы при книгах.
— Я при книгах, — согласился он с облегчением и с тоской разом.
Пошла Адель. Я не звал: она надела шубку, пока Реддик говорил про одиннадцатую статью, и заявила, что если существенное надо запоминать дословно, то запоминать будет тот, кто умеет. Возразить было нечего.
Бор проводил нас до угла.
— Он тебя купит. Попробует. Они сперва всегда покупают.
— Я дорогой.
— Ты за сто арок в Складку ходил, — он поправил мне ворот, как поправляет Тилю. — Не пей там ничего, кроме того, что он сам пьёт.
* * *
Ортенская контора банка «Корво и сыновья» стоит на Монетной, в ряду с тремя нашими меняльными домами, и отличить её нетрудно: наши строят из серого камня, с окнами-бойницами, чтобы видно было, что деньги тут стерегут, а тессцы поставили дом из розового кирпича, узкий, в четыре этажа, со стеклянной дверью на балкон во втором. Они хотели показать, что им стеречь нечего и что деньги к ним идут сами.
Дверь внизу была подпёрта. Не брусом: резной дубовой скамеечкой, приставленной наискось, для приличия. На ручке висела полынь, перевязанная синей лентой.
Давешний слуга ждал нас у крыльца с фонарём. Слуга повёл не к двери, а в обход, во двор, где к стене была приставлена лестница. Не стремянка: настоящая лестница, с перилами, с ковровой дорожкой, прибитой медными прутьями. Она вела на балкон.
— Окно, — пояснил слуга. — В Ортене уважают обычай. Мой господин тоже.
Окно было в рост человека, двустворчатое, от пола. Я вошёл в него, не нагнув головы.
— «В окно не входят», — фыркнула Адель мне в спину. — Передай мэтру Реддику, что составитель его наставления не бывал в Тессе.
Внутри было тепло, как не бывает зимой в ортенских домах: ровно, сухо, без дыма. Ковёр глушил шаги. На стенах висели не картины, а карты, морские, с розами ветров. Посреди комнаты стоял круглый стол, на столе спиртовка под медным кофейником, три чашки и счёты из чёрного дерева с янтарными костяшками.
За столом сидел мальчик.
Так мне показалось в первое мгновение. Потом он встал, и я увидел, что ему лет двадцать восемь или тридцать: маленький, круглый, румяный, с мягкими светлыми кудрями и с ямочкой на подбородке. Кафтан на нём был вишнёвый, домашний, руки пухлые, белые. Он улыбался, как улыбается хозяин, к которому наконец пришли гости.
Глаза у него не улыбались вовсе. Они были серые, очень спокойные и делали то же, что глаза Реддика над столбиком монет.