Мы поднимались по Рыбному спуску в полной темноте. Фонарей в Лишнюю неделю не зажигают: фонарщик не может получить масло, оно выдаётся под расписку. Над крышами стояли звёзды, крупные, зимние, и по ним, если верить Никсу, прошлой ночью шёл через Ортен король.
Никс молчал до самого Весового проулка.
— Вельд, — позвал он там. — Я дурак.
— Чем?
— У вдовы. «С каким пером». Я спросил. Не надо было. Я сам вам говорил: только слушаем. А как услышал про шапку… — он сплюнул в снег. — Три месяца палец пустой. Думал, привык.
— Вдова Крол решила, что артель считается с залётной. Про другое она не подумала.
— Вдова не подумала, — он остановился. — А у Моха вы на челюсть глядели и не видели. Под крышей, над третьим столом, где жерди сдвинуты. Там балка. На балке сидели.
Я тоже остановился.
— Кто?
— Я головы не поднимал. Нельзя поднимать, увидит, что увидел. Сажа сыпалась, чуть-чуть, когда Чиж про водосток показывал. Ей, поди, смешно было. Она любит, когда про неё рассказывают, — он потёр палец. — Она всё слышала. Как Чиж хвастал. Как Мох про дрова. И видела, кто пришёл слушать про длинного. Контора, которая берёт невозможное. С вором, у которого она напёрсток сняла.
— Она не знает, что мы ищем.
— Вельд. Она под подушкой ищет в первую очередь.
Дальше мы шли быстро.
Старые Весы были тёмные и пустые. Свет горел в одном окне, в нашем: Адель ждала, как уговорились, до девятого колокола, и по тени на шторе я видел, что она сидит за моим столом и пишет. Наблюдения, не договор. Реддика Бор увёл ужинать.
Я увидел это раньше Никса, потому что смотрел на окно.
На подоконнике, снаружи, на дубовой доске в две ладони, где утром лежал серый кошель, а потом шнурок с тремя узлами, было что-то маленькое. Оно лежало ровно посередине. Его положили и отняли руку.
Перо. Голубое с чёрным, рябое, с белым стержнем. Оно было воткнуто в щель между доской и рамой, чтобы не сдуло, и стержень прижимал к дереву клочок бумаги, сложенный вдвое.
Снег под окном был нетронут. Утренние следы Келля, наши с Никсом, и ничего больше. Она пришла не по земле.
Никс взял перо первым. Я не мешал: оно было ему.
Бумагу он развернул, повернул к свету из окна и прочёл, шевеля губами. Потом протянул мне.
Обёрточная, серая, из тех, в какие на Мучном заворачивают крупу. Писано углём, печатными буквами, криво, с тесским «т», похожим на крюк.
«У МЕНЯ НЕ ТОТ. У МЕНЯ ТО».
И ниже, мельче:
«ТОГО ВЗЯЛИ НА МОСТУ. СКОЛЬКО ДАДИТЕ ЗА ТО?»
Я прочёл дважды. Потом ещё раз, вслух, шёпотом, потому что третье правило сидит во мне глубже, чем я думал.
Того взяли на мосту. Бор пойдёт завтра не зря.
То у неё. Ларец, двести двадцать третье. Не у Кастелл, которые восемь лет платили за дрова; не у Заречных. У воровки, которая сидит на балках, ходит по крышам и прикидывает, кому продать.
И ещё одно. Оно дошло до меня последним, как доходит холод, когда постоишь.
— Никс. «Ни одна душа, кроме пославшей меня, не узнала, что его искали».
Он смотрел на перо у себя в пальцах.
— Она знает.
— Она знает. С нынешнего вечера. Одна душа в Ортене, кроме принцессы и нас, знает, что контора со Старых Весов ищет длинного с ящиком. Поручению нет суток, — я сложил бумажку по сгибу. — А я его уже провалил.
За окном Адель подняла голову, увидела нас и нахмурилась: мы стояли на улице в мороз и не шли в дом.
— Не вы, — возразил Никс. — Я. Пером.
— Контора. Четвёртое правило писал не ты.
Он молчал долго. Потом сунул перо за шапку, туда, где с начала Одиннадцатого носил первое.
— Вельд. А если она не «душа, которая узнала»? Если она… — он искал слово, как искал в Затонах, когда Реддик учил его параграфам. — Если она при нас? Если нанять? Кто ищет, тот ведь не узнал, что ищут. Тот сам ищет. Мэтр Келль так сказал утром: вы не узнали, вы ищете.
Я посмотрел на него. На вора двадцати одного года, который два месяца назад считал параграфы выдумкой мерщиков и который только что разобрал мою формулировку лучше, чем я.
— Она никому не служит дольше ночи.
— Так нам дольше и не надо, — возразил Никс. — Нам шесть.
Глава 4
Нанять воровку, которая обокрала короля, предложил Никс. Возражала Адель. Решать пришлось мне, во втором лишнем утре, за столом, на котором лежали сойкино перо, обёрточная бумажка и обрезок ремня с серебряной пряжкой.
— Давайте я скажу, как это выглядит, — начала Адель. Она не спала: под глазами у неё было серо, и карандаш она держала, как держат нож. — Некто срезал у заказчика вещь, за которую нам обещано сто арок. Этот некто знает, что мы её ищем, и предлагает нам её купить. А мы в ответ предлагаем ему жалованье. За то, чтобы он считался нашим сотрудником и тем самым перестал считаться посторонним, который узнал. Я ничего не упустила?
— Нет.
— Это не наём. Это подлог в реестре.
— Реестра нет, — заметил Никс. — Реестр первого числа.
— Реестр — это я. И я тебе говорю, как буду это помнить: «Нанята задним умом, чтобы прикрыть ошибку».
— Чью? — спросил Бор от камина.