Он постоял ещё. Мне показалось, что он хочет что-то сказать и перебирает слова, как перебирала их у окна принцесса. Потом он посмотрел на Бора, прямо, и я увидел в этом взгляде то, чего никак не ждал от человека, велевшего когда-то смотреть в другую сторону.
Он боялся. Не Бора.
— Пироги раздали?
— Раздали.
— Тогда ступайте, Грейн. И вот что, — Бранд взялся за перила крепче. — Вы пришли проведать. Проведали. Второй раз не приходите. Мне в эту неделю не нужны в караульне люди, которые видят больше, чем им показывают.
— Так точно, — ответил Бор.
Мы вылезли в окно. Капитан стоял на лестнице, пока я не перенёс вторую ногу через подоконник, и только тогда повернулся и пошёл наверх. Половицы скрипели: одна, другая. Потом хлопнула дверь, и в ней дважды повернулся ключ.
* * *
На Канатной Бор шёл молча шагов двести. Корзина у него в руке была пустая и качалась.
— «Пьяный из благородных», — наконец произнёс он. — Он его узнал.
— Ты уверен?
— Бранд двадцать лет стоит на площади тридцатого числа, только не спиной, как я, а лицом: он капитан, он глядит, кого охраняет. Он узнал его под фонарём, с разбитым лицом, на мосту, в одиннадцатом колоколе воровской ночи. И увёл под руку, — Бор остановился. — Рик, я знаю этого человека. Он не злодей. Он из тех, кто всю жизнь делает, что велено, и всю жизнь выбирает, кем велено. Складу с зелёными воротами он велел мне не видеть, потому что ему так сказали из Соляного совета. А тут ему никто не говорил. Тут он сам, один, ночью, без приказа, держит под руку короля, которому положено сидеть в башне под брусом.
— И что он сделал?
— Вот этого я и не пойму. Свёл бы во дворец, во дворце бы знали, старик Келль не лез бы в окно. Сдал бы Соли, так Венц не пошёл бы третьего дня спрашивать порог, он бы уже знал, — он потёр бровь. — Третьи сутки наверху. Домой не ходит. Злой. И глаза, ты видел.
— Видел.
— Он не знает, что делать. Он сидит на этом, как на горячей плите, и ждёт, пока кто-нибудь скажет ему, кем нынче велено.
— А где тот, кого он увёл?
— Колокол, — ответил Бор. — Его не было колокол. Два часа. За два часа ночью от моста можно дойти до дворца и обратно. Можно до Соляного подворья. Можно до реки, — он поглядел на меня. — Можно никуда не ходить, обойти квартал и вернуться с чёрного хода.
— Ты думаешь, наверху?
— Я думаю, что гадать без толку. В Ортене четыре околотка, и в воровскую ночь работали все четыре моста. Бранд мог сдать его соседу, чтоб не у себя: в чужой холодной чужой и ответ. Я бы на его месте так и сделал, если б хотел спрятать и не замараться, — Бор перехватил корзину. — Пойдём по всем. Марта к полудню допечёт.
— Она знала, что шесть не хватит?
— Она тесто на двадцать ставила. Я спросил, зачем. Она ответила: собака большая.
* * *
Мы обошли три околотка за пять часов, и я узнал о лишних днях Ортена больше, чем за тридцать лет, что в нём прожил.
В Рыночном, за Соляной, дверь караульни была подпёрта бочонком, и бочонок был почат. Там нас приняли шумно: Бора знали все, кто старше сорока, а кто моложе, слышал. Девять задержанных, показал мне на пальцах старый десятник с вислыми усами: полная ладонь и четыре. Улов богатый, рынок есть рынок. Холодная у них была не подвал, а каменный амбар во дворе, с решётчатым окном, и девятеро сидели за решёткой, как куры на насесте, и ругались между собой из-за того, кто у кого в воровскую ночь перебил лавку.
Бор раздавал пироги через решётку и называл каждого по имени. Я глядел на лица. Карманник с перебитыми пальцами. Две женщины, торговки краденым, одна вязала. Старик, взятый за то, что бежал от собственной жены. Трое рыночных мальчишек. Грузчик. И человек в хорошем сукне, от вида которого у меня ёкнуло: длинный, сидел в углу, отвернувшись.
— Этот чей?
— А это, сержант, нотариус, — с удовольствием объяснил десятник. — Мэтр Ланге, с Монетной. Бежал по Рыночному мосту в одиннадцатом колоколе без штанов. Говорит, от пожара. Пожара не нашли, нашли мужа. Мы его записать не можем, выпустить не можем, сидит.
Нотариус повернул к решётке лицо, полное такого достоинства, какое бывает только у людей, застигнутых без штанов. Нос у него был картошкой. На арках чеканят другой.
В Верхнем, под дворцовым холмом, караульня была каменная, чистая, с изразцовой печью, и разговаривали там вполголоса. Пятеро. Тамошний сержант, молодой, из новых, Бора не знал и пирогов сперва не хотел брать. Потом взял, потому что обычай не воспрещал, а спросить, зачем мы пришли, значило завести дело.
Я начинал понимать, как устроена эта неделя. Шесть дней в году в Ортене можно войти в любое окно с любой корзиной, и никто не спросит, кто ты. Не из доверия. Из страха перед вопросом. Вопрос тянет за собой ответ, ответ тянет запись, а запись в эти дни нельзя ни сделать, ни отменить. Город шесть дней живёт так, будто каждое слово может прилипнуть.
Тысячу лет назад кто-то это придумал. Мне хотелось знать, от чего он так берёгся.
В Верхнем сидели пятеро слуг из богатых домов, взятых на мосту с хозяйским серебром. Все пятеро божились, что несли его чистить. Ни одного длинного.