Адель осеклась. Поглядела на Никса, на перо у него за шапкой. Никс смотрел в пол.
— Конторы, — она заговорила тише. — Я не про тебя. Я сама вчера стояла в погребе и не дышала, и если бы ты не спросил про перо, спросила бы я. Но, Рик, это надо назвать своим именем. Мы подгоняем слова под промах.
— Подгоняем, — согласился я. — Теперь послушай с другого конца. У нас два поручения. По первому человек, по всему судя, сидит в подвале под Нижним околотком; Бор идёт туда через час. По второму вещь лежит там, куда положила её Сойка, и где это, не знает ни Мох, ни Заречные, ни люди с пряжками, которые восемь лет платили за поленницу. Знает она одна. Найти вещь без неё мы можем только случайно. Купить не можем: у меня в кассе сто одна арка с авансом, а те, с набережной, заплатят тысячу и не заметят. Отнять не можем: Никс говорит, она ходит по крышам лучше него.
— Лучше, — подтвердил Никс без охоты.
— Остаётся одно. Чтобы ей самой стало выгодней быть при нас, чем продать. И тут твой подлог и мой расчёт сходятся в одну точку. Если она при конторе, условие цело. Если она при конторе, ларец у конторы. Это не слова под промах. Это единственный ход, какой у меня есть, и он к тому же закрывает промах. Так бывает редко, я бы не стал этим брезговать.
— Чем ты её купишь, если не деньгами?
— Не знаю. Седьмое правило. Сперва надо, чтобы она пришла говорить.
Реддик поднял палец. Он сидел на своём месте, над закрытой книгой, выбритый и застёгнутый, будто ему предстояло присутствие.
— Вопрос учёта. Лицо без имени, без места жительства, нанимаемое на слово через записку на подоконнике. По какой статье?
— «Сведения».
— Сведения оплачиваются разово. Вы говорите о найме на шесть дней.
— Тогда «проводник». Ян Кривой шёл у меня проводником, вы сами вносили.
— Ян Кривой вёл через Складку. Куда ведёт это лицо?
— По крышам, — ответил Никс.
Реддик подумал и кивнул. Формулировка его устроила.
Ответ писал Никс. Углём, на обороте той же обёрточной бумажки, печатными буквами: она, по его словам, не разбирает скорописи, тесских учат по вывескам. Писал он долго, высунув кончик языка, и я видел, что мой вор второй раз в жизни пишет женщине и что первое письмо было «Маме».
«ЗА ТО НЕ ДАДИМ. ДАДИМ ЗА РАБОТУ. ШЕСТЬ ДНЕЙ, ПРИ КОНТОРЕ. ПРИХОДИ ГОВОРИТЬ. ДВЕРЬ ПОДПЁРТА, ОКНО НЕТ».
— «Дверь подпёрта, окно нет» — это зачем?
— Это чтоб знала, что её не ловят. В артели так зовут в дом, — он помялся и приписал снизу, мельче: «НАПЁРСТОК ОСТАВЬ СЕБЕ ПОКА».
— А это зачем? — спросила Адель.
— А это не вам.
Бумажку он положил на подоконник, снаружи, придавив её не пером, а камешком. Перо оставил за шапкой.
* * *
Нижний околоток стоит на Канатной, в двух кварталах от моста: приземистый дом жёлтого кирпича с караульной вышкой, с коновязью и с крыльцом в четыре ступени, стёртые посередине. Я поднимался по ним однажды, двенадцать лет назад, не по своей воле, и вёл меня за локоть тот самый человек, что шёл сейчас рядом, с корзиной под полотенцем.
— Говорю я, — Бор перехватил корзину. — Ты при мне. Хозяин, который вышел с работником проветриться и за компанию зашёл. Сядешь, где покажут, возьмёшь, что нальют. В холодную не просись.
— А если не покажут?
— Покажут. Вессель любит показывать. Он в прошлом году десятника получил, ему ещё не надоело.
Марта пекла с ночи. Пироги были с капустой и с яйцом, шесть штук, каждый с две ладони: шесть, потому что Бор, собираясь, обронил «в хороший год человек шесть», а она запомнила. Она не спросила, зачем отставному сержанту кормить задержанных в чужое дежурство. Поглядела на меня, на корзину и вздохнула: «Собаку, значит, ищете». И прибавила седьмой, поменьше, для дежурного.
Дверь караульни была подпёрта алебардой. Бор постучал в окно.
Открыл парень лет двадцати шести, рыжий, веснушчатый, с лицом, на котором вчерашний вечер был написан крупней, чем у Реддика в отчёте. Увидел Бора и расплылся.
— Сержант! А я думаю, кто в такую рань. Лезьте. Через порог нельзя, у нас строго.
— Я, Дирк, из этого окна ещё твоего батьку вытаскивал, когда он за ключами лазил.
Караульня была та же. Я узнал печь, скамьи вдоль стен, стойку с алебардами, доску, на которой в обычный день мелом пишут наряды, а сейчас не было ничего, чисто вытерто. Пахло овчиной, дёгтем и кислым пивом. Десятник Вессель был один: остальные, по его словам, спят по домам до полудня, капитан дозволил.
— А сам?
— Сам наверху, — Вессель понизил голос и скосил глаза в потолок. — Третьи сутки. Домой не ходит, спит в канцелярии. Злой.
— С чего?
— А кто его знает. С воровской ночи. Мы с моста пришли, сдали улов, он сошёл, поглядел и с той поры как подменили, — парень уже снял с корзины полотенце и нюхал. — Тётка Марта? С капустой?
— И с яйцом. Маленький твой. Остальное вниз. Сколько у тебя?