— Шестеро, — Вессель показал растопыренную ладонь и большой палец другой руки: так в лишние дни ведут счёт, чтобы не писать. — Год средний.
Шестеро. Я сидел на скамье, держал кружку, которую мне сунули, и глядел на то, на что положено глядеть гостю: на печь.
Под скамьёй напротив, у стены, в ряд стояли сапоги. Разные: разбитые, подшитые, одни с отрезанными голенищами. С задержанных в Нижнем снимают обувь, это я помнил по себе: босиком из подвала не бегают. Я скользнул по ним взглядом и не стал считать. Считать было незачем. Вессель назвал число.
— Поглядеть дашь? — спросил Бор. — По старой памяти. Может, знакомых встречу.
— Двоих точно встретите. Моховы, Кулик и этот, кривоносый. Они вам кланяться велели, как узнали, что вы тут служили, — десятник снял с гвоздя кольцо с ключами. — Вашему хозяину тоже можно. Он же сам у нас сидел, сержант, вы рассказывали. За драку с заказчиком.
— За сломанный нос заказчика, — уточнил я. — Он не заплатил.
— Надо было в суд.
— Я подавал. Суд назначили на после драки.
Холодная в Нижнем — это подвал под караульней, в десять ступеней, с железной дверью, в которой прорезано оконце на высоте лица. Через оконце подают еду. Порог есть порог, и в лишние дни дверь не отпирают вовсе: задержанного сводят вниз в ночь облавы, а выводят первого числа.
Бор заглянул первым. Он смотрел долго, загородив оконце плечами, и я видел только его затылок, неподвижный, седой, стриженный под горшок.
— Кулик. Жив?
— Вашими заботами, сержант, — отозвались изнутри. — Пироги ваши?
— Мартины. Передай всем по одному. Кто у вас там шестой, я не разгляжу?
— Возчик, пьяный. С моста сигануть хотел, его за ногу поймали. Спит.
Бор отодвинулся и кивнул мне: гляди.
Я поглядел.
Подвал был сводчатый, сухой, с соломой на полу и с жаровней посередине. На соломе сидели и лежали люди. Двое играли в камешки. Один, с кривым носом, ел уже пирог. Один спал лицом к стене, укрытый рогожей, и из-под рогожи торчали босые ступни, широкие, в мозолях, с чёрными ногтями. Ещё двое, совсем мальчишки, глядели на оконце с той надеждой, с какой глядят на всякое лицо, которое может оказаться не стражником.
Шестеро. Я пересчитал дважды. Ни одного длинного, ни одного в сером сукне, ни одного с лицом, которое чеканят на арках.
Спящего я разглядывал дольше других. Он был короток и широк, и руки у него, выпростанные поверх рогожи, были руки возчика.
— Нету, — одними губами шепнул мне Бор.
Мы поднялись. У меня в груди было пусто и нехорошо, как бывает, когда расчёт, казавшийся верным, не сходится на последней строке.
Того взяли на мосту. Так написала Сойка. Три свистка, слышал Чиж. Бегущих берут, объяснил Никс, и кладут в холодную.
В холодной его не было.
— А что, Дирк, — Бор говорил лениво, отламывая себе от Весселева пирога. — Всех шестерых на мосту взяли? Или кого по лестницам?
— На мосту четверых. Двоих под мостом, — десятник жевал. — Был ещё один, да тот не в счёт.
Я перестал дышать. Бор откусил пирог.
— Как это не в счёт?
— Да побежал на нас один, сверху, с Нижнего спуска. Длинный. Орёт. Мы его приняли, он Клаусу в ухо, Клаус ему. А тут капитан. Он в ту ночь сам на мост вышел, чего сроду не бывало. Поглядел, фонарь поднёс… — Вессель пожал плечами. — Говорит: этого не надо, это не наш улов, это пьяный из благородных, я его знаю, сам домой сведу. И увёл. Под руку.
— Куда увёл?
— Домой, надо думать. Я не глядел, я остальных вязал. Капитан вернулся через колокол, один, и вот с тех пор наверху.
— Бывает, — ответил Бор.
Он произнёс это слово так, как произносит всегда: ровно, без нажима. Но я знаю его «бывает» шестнадцать месяцев. В этом было то, чего я не слышал раньше.
Наверху скрипнула половица. Потом другая. Кто-то шёл к лестнице.
Вессель вскочил, вытер рот, одёрнул ремень.
Капитан Бранд спускался не спеша, держась за перила. Он оказался не таким, каким я рисовал его себе по рассказам Бора: я ждал борова с красной шеей, а увидел сухого, аккуратного человека за пятьдесят, с гладко зачёсанными серыми волосами и с лицом счетовода. Мундир застёгнут на все пуговицы. Глаза красные.
Он остановился на третьей ступеньке снизу и оглядел караульню: корзину, крошки, меня, Бора.
— Грейн.
— Капитан.
— Вы здесь не служите.
— Не служу. Принёс задержанным пирогов. Обычай не воспрещает.
— Обычай не воспрещает, — повторил Бранд. Голос у него был тихий и очень усталый. — Вы всегда знали, что воспрещает обычай. Лучше, чем что велит начальство, — он перевёл глаза на меня. — А это Вельд. Контора на Старых Весах. Тот, кого вы когда-то привели сюда за драку, а потом пошли к нему в работники. Мне докладывали.
— Мы гуляем, — ответил я.
— В лишние дни все гуляют.