— Он нёс не под мышкой, — сказал Никс. — Под мышкой он нёс для виду, на площади, перед народом. А ночью продел ремень в ручку и через плечо, чтоб руки были свободны. Думал, так вернее, — он показал срез. — «Писка». Монета, сточенная с ребра. Её в пальцах держат, вот так, между средним и безымянным. Одно движение снизу вверх, второй рукой принять вес. Он почуял, только когда плечу стало легко.
— И побежал.
— Ещё как.
За аркой, на Мучном, следы начинались снова, и это были уже другие следы. Большие, с подковкой на носке, шли скачками, по сажени, с проскальзыванием на каждом втором; человек бежал под гору в сапогах для дворцовых полов. А маленькие исчезли вовсе.
— Крыша, — Никс мотнул головой вверх, на водосток у арки, с которого был сбит лёд. — Она ушла верхом. Он её, может, и не видел: услышал сверху, побежал на звук. Вон туда. Вниз, к реке.
Мы прошли по Мучному ещё шагов сто. Скачки длинного вели под гору, мимо запертых лабазов, и чем дальше, тем чаще к ним примешивалось чужое: колея от саней, собачьи лапы, чьи-то валенки. У поворота на Нижний спуск улицу перерезал санный накат, разбитый, жёлтый от навоза. По нему утром прошёл водовозный обоз.
Всё. Дальше снег был как каша.
Никс постоял над накатом, глядя вниз, туда, где за крышами белела река и чернел Нижний мост.
— Вельд. Он бежал.
— Я понял.
— Нет, вы не поняли. В воровскую ночь не бегают, — он говорил тихо и очень серьёзно. — Это первое, чему учат, раньше, чем карману. Стража в эту ночь сидит по караульням, это правда, кроме одного раза. Раз за ночь каждый околоток выходит на свой мост и стоит там четверть колокола. Для порядка, чтоб знали. И берёт только тех, кто бежит. Кто идёт шагом, хоть с мешком, хоть с чужой шубой, того не трогают: шагом идёт — значит, гуляет человек. А кто бежит, тот либо украл, либо у него украли, и в обоих случаях с ним до первого числа разбираться некому. Его кладут в холодную, и всё.
— И всё, — повторила Адель.
— Он бежал под гору, к Нижнему мосту, в хорошем сукне, без шапки, и, надо думать, кричал «стой», — Никс сунул обрезок ремня за пазуху, к птице. — Либо он её догнал, тогда он у Заречных, потому что Сойка на мосту дралась бы не одна. Либо не догнал. Тогда я знаю, где он, и это мне нравится ещё меньше.
* * *
Бор вернулся на Старые Весы раньше нас. Он сидел у камина, в плаще, не сняв шапки, и держал кружку за то место, где у неё когда-то была ручка. Когда мы вошли, он посмотрел на каждого по очереди, пересчитал и только тогда снял шапку.
— Пятого не было ещё. Я бы ждал.
— Я знаю.
Дверь я закрыл и подпёр. Келль ушёл наверх, к своим кухням, с пустой посудой и чужой кашей в желудке; о том, что мы нашли за нишей, Бор рассказал ему в трёх словах и о лестнице вниз не сказал вовсе. Старику хватало своего.
Реддик поднялся из-за стола. Перед ним лежал чистый лист, на который он не поставил ни знака, и рядом очинённое перо.
— Расходы.
— Две петли. Гизеле Крол, хозяйке трактира «Под Третьей», за снятый брус. От имени артели.
— Вы платили от имени воровской артели?
— Никс велел.
— Статья?
Я подумал.
— «Проход».
— Две петли, проход, Крол, первый лишний день, пятый колокол без четверти, — он не записал. Он закрыл глаза на счёт «три» и открыл. — Внесено. Далее. Плащ.
— Что плащ?
— Он разорван по левому шву на четыре вершка. Если повреждение получено при исполнении, оно идёт в расходы заказчика, по цене починки. Если вы порвали его раньше, я обязан это знать, чтобы не внести лишнего.
— Окно, — отозвался Никс. — Королевское. Он в нём застрял, как пробка, сержант его сзади пихал.
— Починка плаща, окно, — повторил Реддик без тени улыбки. — Цену назовёте, когда почините.
Мы рассказали остальное. Говорил больше я; Адель поправляла числа, Никс показал ремень. Бор слушал, не перебивая, и на «бежал» прикрыл глаза рукой.
— Нижний мост. Это мой околоток. Был. Мы туда выходили в воровскую ночь двадцать шесть лет, в одиннадцатом колоколе, на четверть. Я сам ставил людей. Двое на мосту, двое под мостом, остальные по лестницам. И брали бегущих, — он отнял руку. — В хороший год человек шесть. В плохой до дюжины. Клали в холодную, в подвал, и до первого числа никто их не писал, потому что писать нельзя. Счёт им вели на пальцах.
— А отпустить?
— Чтобы отпустить, нужна бумага. Околоточный подписывает: такой-то задержан, вины не найдено, отпущен. В лишние дни он подписать не может. Задержать можно без подписи, на то есть обычай. Отпустить нельзя, — он посмотрел в огонь. — Мы их кормили. Марта пироги носила. Мне всегда это казалось порядком. Сидят шестеро воров в тепле, не убудет с них.
— Бор. Если он там…