— Девка. Сидела на моих дровах, как у себя дома. Он мимо, она слезла и за ним, шагах в десяти, и ни звука. Я ей: эй! Она обернулась и вот так, — хозяйка приложила палец к губам. — И пошла. Шапка на ней была мужская, с пером.
— С каким пером, матушка?
— А с рябеньким. Голубое с чёрным. Сойкино.
Никс стоял не двигаясь. Большим пальцем он тёр средний палец правой руки, пустой, там, где три месяца сидел напёрсток старого Щегла.
— Сойка.
Вдова Крол отворила дверь во двор. Там был снег, поленница под навесом и на снегу у поленницы, уже оплывшие, два следа рядом: большой, с подковкой на носке, и маленький, лёгкий, в мягком сапоге без каблука.
Глава 3
Снега в ночь на первый лишний день не было. Он шёл тридцатого до сумерек, сел королю на волосы, укрыл площадь и к восьмому колоколу перестал, будто его и звали только на проводы. С тех пор стоял мороз без ветра.
Это я знаю теперь. Тогда мне сказал Никс, присев над следами у поленницы и потрогав край отпечатка ногтем.
— Корка. Подтаяло днём на солнце, к вечеру схватилось. Писано ночью по мягкому, читать можно до первой метели, — он поднял голову. — Вельд, дайте хозяйке две петли за брус. Скажите: от артели.
Я дал. Гизела Крол взяла, не поблагодарив, и закрыла за нами дверь. Слышно было, как брус встал на место. Две петли, вдове Крол, без расписки: я повторил это про себя, чтобы донести до Реддика.
Двор был тесный, на две поленницы и колоду. Никс пошёл не по следам, а рядом, в шаге, пригнувшись, руки в карманах, и мне велел идти сзади и говорить о чём-нибудь.
— О чём?
— О чём гуляющие говорят. Про мороз. Мы трое идём от площади к реке, глядим под ноги, потому что скользко. Кто в окно смотрит, тот видит: скользко людям.
— Морозно, — ответил я.
— Весьма, — согласилась Адель. Она уже вынула нитку с узелком и, проходя мимо поленницы, наклонилась поправить башмак. Выпрямилась она с лицом человека, получившего не тот ответ. — Рик. Не та нога. Этот след короче на палец и шире в пятке. Тот, из башни, не она.
— Ты думала, что она?
— Я не думала. Я проверила, — она убрала нитку. — Было бы слишком просто. Воровка из Тесса, которая ходит сквозь притворённую дверь и пишет чужим почерком. Нет. У нас двое маленьких, и они друг про друга, может быть, не знают.
Хлебный проулок начинался за воротами: щель между задними стенами пекарен, где в обычный день задолго до первого колокола пахнет так, что нищие приходят просто постоять. Сейчас печи были холодные. Ставни закрыты, на каждой ручке полынь, и на всём проулке, от ворот до поворота, по нетронутому снегу шли две строчки.
Никс читал их вслух, вполголоса, не замедляя шага, как Адель читала тетрадь.
— Длинный идёт быстро. Не бежит: шаг ровный, каблук ставит твёрдо. Ящик у него под левой рукой: левый след глубже. Не оглядывается, носок всё прямо. Города не знает или знает сверху, из кареты: вот тут встал, поглядел направо, налево. Пошёл налево. Правильно пошёл, к Весам ближе, но это я знаю, а он, видать, по звёздам.
— А она?
— Она умная. Десять шагов держит, не ближе, идёт по его следу, чтоб своего не оставлять, только нога у неё меньше, по краям видно. Вот тут отстала: он встал, и она встала, за бочкой. Вот ладонь на снегу, в рукавице, — он цокнул языком. — Одна ведёт. Одна. Я думал, Заречные втроём пойдут, как положено: один ведёт, двое по бокам отсекают. Никого. Она работала без артели.
— Это хорошо или плохо?
— Это дорого. Сойка в одиночку не ходит за часами, — он прошёл ещё немного молча. — Я знал, что она в городе. С той ночи, с Одиннадцатого. Думал, взяла напёрсток, посмеялась и ушла за шкатулкой в Затоны, а там её след простыл. А она вернулась. Или не уходила.
Проулок кончился. За ним лежал Мучной угол: место, где Хлебный выходит на Мучной ряд под низкой каменной аркой, обыкновенной, уличной, какие ставили над въездами при старом короле. Под аркой снега не было, только наледь, и следы оборвались.
Никс остановился. Вынул руки из карманов.
— Тут.
— Что тут?
— Тут она его взяла. Я бы тут взял. Темно, скользко, он под аркой шаг укоротил, и ящик у него с левой, а стена справа. Она подошла слева сзади. Не толкала: когда толкают, человек падает, вот бы пятно было. Она…
Он опустился на корточки у самой стены, там, где наледь переходила в сугроб, и стал шарить в снегу голой рукой. Я загородил его от Мучного ряда, Адель встала с другой стороны и принялась, как гуляющая, разглядывать замок на арке.
— Есть.
На ладони у него лежал обрезок ремня. Узкого, в палец, из хорошей тёмной кожи, с серебряной пряжкой на одном конце. Другой конец был срезан наискось, чисто, без единой заусеницы, как режут бритвой натянутое.