С сомнением смотрю на неё, потом на дверь, потом снова на подругу. И не выдерживаю. Смех вырывается сам собой. Поспешно зажимаю ладонью рот, чтобы не засмеяться в голос. Маргарет смотрит на меня так, словно я только что предала её самым подлым образом.

— Тебе смешно?! — возмущается она. — Элиана, я тебе говорю: там чудовище! Я своими глазами видела!

— Марго, — наконец встаю, опираясь на кровать, — какое чудовище? В крепости, кроме нас и сержанта, никого нет. Откуда здесь чудовище?

— Оттуда! — она снова тычет пальцем в дверь. — Я проснулась, потому что услышала шорох. Думала, это ты встала. Повернулась, а в проходе... — она запинается, и её передергивает. — Там кто-то был. Лохматый. Страшный. Я крикнула, и оно убежало.

Открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент за дверью действительно что-то скрипит.

Замираю и прислушиваюсь.

По ту сторону двери раздаются приглушенные голоса.

— ...говорю тебе, она здесь, — гудит сержант. — Я сам её вчера в эти покои привёл. Принцесса, как есть. С печатью.

— Да ну, — отвечает второй голос с явным недоверием. — Какая принцесса? В этой дыре? Ты, Бьорн, того... перепил вчера или с ума сошёл от одиночества.

— Вот те крест! — сержант повышает голос. — Не пил я вчера! Ну... может чуть-чуть.

Переглядываемся с Марго.

— С кем это он? — шепчет она.

— Сейчас узнаем, — подхожу, берусь за ручку и тяну дверь на себя.

На пороге стоит сержант Бьорн, а за его спиной, переминаясь с ноги на ногу, топчутся двое стариков.

Смотрю на них и сразу же понимаю, почему Маргарет приняла кого-то из них за чудовище.

Первый — высокий, худой, сгорбленный, с длинными седыми волосами, которые торчат в разные стороны, как солома. Его лицо покрывает такая густая борода, что из неё виднеются только глаза и нос. Одет он в лохмотья, которые когда-то, наверное, были тулупом, но сейчас больше напоминают решето. На ногах — обмотанные тряпками сапоги, из которых торчат пальцы.

Второй — ниже, шире в плечах, но такой же косматый. На его лице красуется огромный, грубый шрам. Он идёт от левого виска через глаз и заканчивается где-то у подбородка. Левая щека старика стянута этим шрамом, и от этого его лицо кажется перекошенным, словно он всё время кривится от боли. Один глаз у него не открывается вовсе — его закрывает белая плёнка.

— Ваше высочество, — сержант кивает мне, словно мы встретились на светском приёме, а не в заброшенной крепости в такую рань. — Прошу прощения за беспокойство. Я тут это... — он мнётся, переступает с ноги на ногу и кивает на стариков. — Сундуки ведь ваши занести надо. Вот я этих двоих и позвал. Помочь, так сказать.

— Помочь, — эхом повторяет один из стариков. — Ага. Помочь. Бьорн нам сказал, что в крепости принцесса объявилась. Мы, конечно, не поверили. Говорим: какая принцесса? В этой дыре? Ты, Бьорн, того... перепил вчера или с ума сошёл от одиночества. А он: вот те крест, не пил! Идите сами посмотрите. Ну, мы и пошли.

— Ага, — подхватывает второй, тот, что с бородой. — А как же не пойти. Принцесса — это вам не каждый день. У нас в деревне развлечений мало. А тут — принцесса. Настоящая. С печатью.

Смотрю на них, и до меня наконец доходит: эти двое пришли не столько помочь, сколько поглазеть. Просто им было неудобно признаться в этом прямо. А Бьорн, судя по его лицу, прекрасно всё понимает, но виду не подаёт.

— Значит, и правда принцесса, — старик прищуривает свой единственный глаз и медленно, с явным усилием, склоняет голову. — А я, дурак, не верил.

— Это Свен, — сержант кивает на него, — а это Хальвар, — он кивает на второго, с бородой. — Рыбаки они. Живут в деревне, прямо за скалами. Я к ним утром за рыбой ходил, ну и сказал, что в крепости теперь наместница. Они не поверили. Говорят, Бьорн, ты нам сказки не рассказывай. Вот я их и привёл, чтобы лично убедились, да и сундуки заодно помогли занести.

— А я тебе говорил, что надо было сначала постучать, — ворчит Хальвар, пихая кулаком в бок Свена. — А ты попёрся. Вот тебя и приняли за чудовище.

Маргарет, которая всё это время стоит у меня за спиной, издаёт звук, средний между фырканьем и смешком.

— О, это было очень убедительное чудовище, — говорит она, выглядывая из-за моего плеча. — Я, знаете ли, чуть заикой не осталась.

Свен ничуть не обижается. Наоборот, его перекошенное лицо расплывается в ухмылке, от которой шрам становится ещё заметнее.

— Так это ж от работы, — говорит он с гордостью. — Меня в молодости медведь подрал. Я тогда один на один с ним схлестнулся. Он мне глаз выдрал, а я ему голову. Так что это у меня, можно сказать, боевая награда...

— Так! Стоп! — выставляю ладони вперёд, заставляя их всех замолчать. — Сундуки, говорите? Отлично. Тащите их сюда. А потом мы сядем и спокойно поговорим.

Мужчины переглядываются, пожимают плечами и, не говоря больше ни слова, топают вниз по лестнице. Мы же возвращаемся в комнату и ждём.