— Марго, ты моя спасительница.

— Я просто предусмотрительная, — поправляет она меня.

Сержант тем временем ковыляет к своему углу у камина, где под кучей тряпья у него спрятан небольшой мешок. Он развязывает его и достаёт оттуда несколько тёмных сухарей и связку вяленой рыбы. Выглядит это не слишком аппетитно, но пахнет, на удивление, неплохо.

— Вот, — говорит он, выкладывая свои припасы на единственный целый табурет. — Рыба свежая. Мне её вчера Свен принёс, а вот сухари уже чёрствые, но если размочить, то сойдут. Я сейчас камин разожгу, да воды для чая согрею.

Сержант шустро, совсем не по возрасту, собирает с пола остатки сломанного стола и разводит в камине огонь.

Маргарет одобрительно кивает и стремглав несётся за фарфоровым чайником. Вернувшись, ставит его на каменный выступ у огня. Потом достаёт небольшой котелок, наливает в него воды из фляги, позаимствованной у Бьорна, и подвешивает его над огнём.

— А вот и заварка с мятой, — Марго достаёт из кармана платья небольшой полотняный мешочек, затем лукаво подмигивает мне и вынимает из другого кармана маленький горшочек с мёдом и деревянную ложку. — А это к чаю.

— Откуда у тебя мёд? — спрашиваю, не веря своим глазам.

— Я же говорила, что я предусмотрительная, — отзывается Марго, не оборачиваясь. — И, между прочим, ты могла бы сказать мне спасибо. Потому что если бы я не взяла этот чайник, мы бы сейчас пили солёную воду из моря.

— Спасибо, Марго, — искренне благодарю подругу. — Спасибо, родная.

Марго замирает на секунду, но не оборачивается. Её плечи слегка дёргаются, и она говорит:

— Ладно. Хватит. Садись. Сейчас всё будет.

Завтрак получается на удивление уютным.

В особенности, когда Марго заваривает чай, и по комнате разносится густой, тёплый запах бергамота и мяты, от которого у меня в горле встаёт комок. Я вдруг вспоминаю, как мы с ней пили этот самый чай в моих покоях во дворце, ещё до всего этого. Как я сидела в кресле у камина, укутавшись в плед, а она ворчала, что я слишком много мёда кладу себе в чай.

Тогда это казалось таким обычным. Таким неважным.

А сейчас — это целый мир.

Марго между тем разливает чай в чашки.

Одну протягивает мне, вторую ставит перед собой, третью протягивает сержанту.

Старик смотрит на чашку так, словно ему протягивают королевскую корону. Он осторожно берёт её обеими руками — вернее, одной рукой и культёй — и подносит к лицу, вдыхая пар.

— Чай, — произносит он с благоговением. — Настоящий чай. Я уж и забыл, когда пил его в последний раз.

— Пейте, — киваю я. — У нас ещё есть.

Бьорн делает глоток, и на его лице появляется выражение такого искреннего, почти детского удовольствия, что я невольно улыбаюсь. Марго тоже смотрит на него, и в её глазах уже нет прежней неприязни. Вместо неё: усталая, понимающая жалость.

Завтракаем мы быстро.

Хлеб оказывается не таким уж чёрствым, особенно если размочить его в чае. Сыр — острым и солёным, и отлично оттеняет вяленую рыбу, которую сержант нарезал тонкими ломтиками своим ножом. Едим молча, но это молчание не тяготит. Скорее, это тишина людей, которые слишком устали, чтобы говорить, но слишком голодны, чтобы обращать внимание на неловкость.

Когда с едой покончено, Марго собирает крошки в ладонь и ссыпает их обратно в мешок со словами: — «птицам зимой пригодится». Потом ополаскивает чашки и чайник в остатках воды.

— Ну что, — говорит она, вытирая руки о передник. — Теперь можно и осмотреться.

Сержант Бьорн поднимается с ящика, который заменял ему стул, и говорит:

— Ваше высочество, если вы действительно хотите осмотреть крепость, я могу показать. Только... — он мнётся, — это не безопасно. Кое-где полы провалились, а на башнях камни держатся на честном слове.

— У меня нет выбора, сержант, — отвечаю ему. — Я просто обязана осмотреть свои владения, наместницей которых теперь являюсь.

— Хорошо, — отвечает Бьорн. — Тогда идёмте...

На осмотр крепости у нас уходит почти весь оставшийся день.

Сержант водит нас по крепости, и с каждым шагом я всё лучше понимаю, во что мы вляпались.

Главный зал, в котором мы завтракали, оказывается ещё не самым плохим помещением. Потолок здесь хотя бы держится. А вот в соседней комнате, которую Бьорн называет «трапезной», половина крыши обвалилась, и сквозь дыру видно серое небо. На полу — груды битой черепицы и гнилых балок. Марго, заглянув туда, только качает головой и говорит:

— Если пойдёт дождь, мы тут утонем...

Дальше — коридор, ведущий в казармы. Когда-то здесь жили солдаты. Сейчас — пустые комнаты с провалившимися полами и стенами, покрытыми плесенью. В одной из комнат сохранилась кровать с железным каркасом, но матрас на ней превратился в труху. В другой — шкаф с истлевшей одеждой, которую даже Марго не решается трогать.

— Сколько людей жило в замке? — спрашиваю я.