— Зимой тяжело, — признаётся он. — Море штормит, рыба уходит на глубину. Лодки в бухте стоят, иной раз по две недели в море не выйти. Тогда — кто что припас. Кто мясом запасся, кто солёной рыбой. Кто к соседям идёт, если совсем туго. А бывает, что и идти-то не к кому. Бывает, что...

Он замолкает. Свен с сержантом тоже молчат. В зале повисает тяжёлая тишина, и я понимаю, что они не хотят говорить о том, что случается в самые лютые зимы.

— Сколько деревень в округе? — меняю тему.

— Три, — отвечает Свен. — Наша, Рыбацкая, прямо за скалами. Потом Кривой Лог — это если вдоль берега на юг идти. И ещё Верхняя Сосновка — та вглубь материка, верстах в двадцати отсюда. Только там сейчас мало кто живёт. Сосновка-то всегда небольшая была, а последние годы и вовсе... — он машет рукой.

— А в вашей деревне сколько людей? — спрашиваю я.

— У нас-то... — Хальвар выставляет руку вперёд и начинает считать по пальцам, шепча что-то себе под нос. — Двадцать три дома, — наконец отвечает он. — Но живут не во всех. Кто-то уехал, кто-то умер. Сейчас, наверное, человек шестьдесят осталось. Может, чуть больше.

— А в Кривом Логе?

— Там, ваше высочество, человек сто точно есть, — вступает в разговор сержант Бьорн. — Там у них бухта глубже чем наша, да и купцы чаще заходят. Там и соль, и рыба, и лес даже есть. Не богато живут, но всё же не так, как здесь.

— А в Сосновке? — спрашиваю я, хотя уже заранее чувствую, что ответ мне не понравится.

Старики снова переглядываются. Хальвар откашливается и говорит:

— В Сосновке то... Раньше там домов тридцать точно было. Теперь... — он морщит лоб, будто снова считает, — семь, может, восемь. И то старики да вдовы. Молодые ушли. Кто в Кривой Лог, кто дальше, в города. Говорят, там работы больше. А может, просто страшно зимовать, когда рядом никого не осталось.

— Мы туда раз в месяц ходим, если погода позволяет, — добавляет Свен. — Соль отвозим, сети чиним, чем можем помогаем. А они нам за это — кто яиц, кто пуха. Так и держимся друг за друга.

В зале опять становится тихо. Я смотрю на их лица — обветренные, тёмные, изрезанные морщинами и шрамами, — и понимаю, что здесь никто не ждёт милости от короны. Здесь давно привыкли, что корона — это что-то далёкое, почти сказочное. Такое же далёкое, как столица, из которой двадцать лет никто не приезжал.

— Значит, около трёхсот человек на весь Соколиный камень, — подытоживаю я, и эта цифра кажется мне до смешного маленькой. — Триста человек, и никакой власти в округе. Ни суда, ни защиты, ни порядка.

— Порядок есть, — с обидой отвечает сержант Бьорн. — Какой-никакой, а есть. Я ведь не просто так здесь сижу. Я за порядком слежу. Насколько могу, конечно.

Обвожу взглядом разрушенную залу и качаю головой.

— Прошу простить меня, сержант, но просто следить... этого недостаточно, — веду рукой, обводя трещины в стенах, провалы в крыше, пустые глазницы окон. — Порядок — это не только когда никто не бьёт друг друга по голове. Это ещё и когда есть кому крышу перекрыть, когда есть чем зиму пережить, когда старики не остаются одни в пустой деревне, а дети не уезжают, потому что здесь им нечего есть.

Сержант Бьорн поджимает губы, и я вижу, как на его лице мелькает обида, но тут же гаснет, сменяясь тем же усталым смирением, что и у стариков. Он не спорит. Он знает, что я права.

— Я ведь один, ваше высочество, — говорит он тихо. — На всю крепость один. Мы и до Сосновки-то не всегда добраться можем, особенно зимой. А про то, чтобы крышу здесь починить или окна вставить... — он разводит руками. — На это ни людей, ни средств нет. Жалованье нам три года уж как не приходит. Вот и держимся только на том, что море даст. Стыдно признаться, но...

Бьорн замолкает и отводит глаза. И в этом молчании — больше правды, чем в любом донесении.

Подхожу к нему и кладу руку ему на плечо.

Старик вздрагивает.

— Не стыдитесь, сержант, — говорю я. — Стыдиться должны те, кто оставил вас здесь без жалованья, без людей и без припасов.

Бьорн поднимает на меня глаза, и я вижу в них удивление человека, который давно отвык от добрых слова.

— Ваше высочество, — начинает он, но я качаю головой.

— Мы совсем разберёмся, сержант. Вместе, — поворачиваюсь к старикам. — Харольд, скажите, кто в деревнях за старшего? Старосты есть?

— В Рыбацкой — Свен, — бородатый кивает на одноглазого. — Он у них за старшего. В Кривом Логу — вдова Хельга, женщина серьёзная, её слушают. А в Сосновке... — он задумывается. — Там старик по имени Торстейн, но он уже старый совсем. Говорят, с постели не встаёт.

Свен кивает, подтверждая слова товарища.

— Хельга — это да, — говорит он с уважением. — Её уважают. Она хоть и баба, но некоторым мужикам фору даст. У неё два сына на войне погибли, муж тоже... она одна осталась, с внуками. И ничего, держится. Лодки чинит не хуже мужика, сети вяжет так, что залюбуешься. И характер — кремень. Если что не так, выскажет так, что потом три дня уши горят.

Слушаю их и чувствую, как в груди начинает теплиться что-то похожее на надежду. Люди здесь есть. Пусть их мало, пусть они живут впроголодь и без всякой поддержки, но они есть.

Они не сдались. Не ушли.