Старик смотрит на меня снизу вверх, и в его мутных глазах на мгновение появляется что-то похожее на трезвую мысль. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, кряхтит и пытается подняться, но у него не выходит. Ему приходится опереться о камин, потом о стену, и только затем он выпрямляется.

— А вот так, ваше высочество, — говорит он хрипло. — Взял, да исчез.

— Не понимаю, — отвечаю я, хотя в груди уже начинает противно скрести тревога. — Люди не исчезают просто так. Уходят, бегут, умирают в конце концов. Но не исчезают...

— Вот и я так думал, — перебивает меня сержант. — Но когда первый десяток солдат не вернулись с обхода, я решил, что они просто сбежали. Дезертиры, дело обычное, ведь на Севере служба не сахар. Я тогда ещё подумал: ладно, пусть бегут, но потом не вернулся второй десяток. А за ним — третий. И вот тут, ваше высочество, мне стало не по себе.

Он замолкает и бросает взгляд на полупустую бутылку у своих ног, но не тянется к ней. Просто смотрит, словно вспоминает что-то, о чём не хочет говорить вслух.

— И что? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что ответ мне не понравится. — Вы нашли их?

— Нашли, — кивает сержант. — Нескольких мёртвых. На скалах, к югу от крепости.

Маргарет рядом со мной шумно выдыхает. Слышу, как подруга бормочет что-то себе под нос, а потом замечаю, как она быстро крестится. Движение выходит резким, торопливым, будто она надеется, что крестное знамение успеет спасти её от всех этих россказней.

— Господи, помилуй, — шепчет Марго. — Господи, помилуй. Господи, помилуй.

Старик усмехается, и от этой усмешки мне становится ещё неприятнее. Сержант не похож на человека, который шутит. И не похож на человека, который просто пугает двух уставших женщин, чтобы позабавиться. Он говорит так, как говорят люди, которые слишком долго живут в одном месте и слишком хорошо знают его дурную славу.

— А ещё, — продолжает он, словно не замечая ни крестного знамения Марго, ни моего лица, — рыбаки говорят, что иногда маяк загорается сам. Хотя смотритель маяка помер уж, наверное, лет двадцать назад...

— Хватит, — резко обрываю его.

Старик послушно замолкает.

— Это всё байки, — с напущенной уверенностью произношу. — Сказки, которыми здесь на ночь пугают детей. Мы же приехали сюда не для того, чтобы трястись от страха.

Какое-то время старик молчит, затем медленно, кивает.

— Как скажете, ваше высочество, — с сожалением отвечает он. — Как скажете.

Маргарет подходит ко мне вплотную. Её пальцы касаются моего локтя.

— Элиана, — шепчет она, наклонившись к самому уху. — Мне это не нравится. Совсем не нравится. Этот старик пьян в стельку, гарнизона нет, крепость разваливается. Что мы здесь будем делать?

Я молчу. Не потому, что не знаю ответа, а потому, что ответ кажется мне слишком простым и слишком страшным одновременно. Что мы будем делать? Выживать. Обживаться. Жить. Но разве это ответ для Марго, которая всю дорогу держалась только на упрямстве и на злости? Разве это объяснит ей, почему я не развернулась ещё там, на дороге, и не приказала кучеру везти нас обратно?

Нет. Обратно нельзя.

Вспоминаю дворец, парадный зал, где канцлер зачитывал указ о моём изгнании. Взгляды придворных, их шёпот, улыбки. Дориана, который стоял у трона с таким видом, словно уже получил всё, чего хотел. Если я вернусь, это будет не возвращение, а новое унижение. Меня встретят не как принцессу, а как женщину, которая не выдержала позора и приползла назад. А дядя не сможет защитить меня, не потеряв лица перед собственным двором.

— Обустраиваться, — говорю я наконец. — И жить.

Маргарет отстраняется и смотрит на меня так, словно я только что предложила ей вычерпать море ложкой.

— Жить, — повторяет она. — Здесь. Вот в этом. — Она обводит рукой зал, и её жест красноречивее любых слов: потрескавшиеся стены, сломанные стулья, зола в камине, пустые стойки для оружия. — Элиана, я, конечно, понимаю, что ты у нас теперь наместница и всё такое, но я всё же уточню: ты сейчас серьёзно?

— Серьёзно, Марго.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем.

Маргарет открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом закрывает его и только качает головой.

Старик наблюдает за нами с любопытством, которое плохо вяжется с его пьяным видом. Он переводит взгляд с Маргарет на меня, затем обратно, и в его глазах появляется интерес.

— Значит, жить, — произносит он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Здесь. В Соколином Камне. В крепости, где даже крысы не живут. — Он усмехается и качает головой. — Ваше высочество, вы уж простите, но я вам прямо скажу: барышням здесь не место. И я говорю не про то, что вы не справитесь, а про то, что здесь вообще людям не место. Это место для ветра, для соли и для тумана. Но не для женщин. И уж тем более не для принцесс.

— Вот как? — холодно спрашиваю.