— Ох, дорогая моя, — выдыхает она, вытирая выступившую от смеха слезу. — Я была о тебе лучшего мнения. То есть, я всегда знала, что ты непредсказуема, но чтобы так... — Она делает неопределённый жест рукой, изображая мой удар. — Это же... Это же просто мечта всех тех дам, которых твой муж обесчестил! Ты понимаешь? Они теперь будут молиться на твой портрет!

— Боюсь, портрет им придётся писать на память, ведь натуры в столице больше не будет, — скорбно отвечаю я, но улыбка не сходит с моего лица.

Впервые за прошедшие дни мне не хочется плакать. Мне хочется смеяться. Громко, во весь голос. Наверное, это истерика. Наверное, завтра мне будет стыдно и страшно. Но сегодня... сегодня я чувствую себя так, словно с меня свалился камень размером с этот самый дворец.

Карета катится по улицам, оставляя позади золотые купола, высокие дома знати, шумные рынки. Постепенно каменные особняки сменяются деревянными домами с черепичными крышами, потом — лачугами предместий, а потом и вовсе — бесконечной серой дорогой...

***

Первый день пути проходит спокойно. Можно сказать, даже слишком спокойно. Я ловлю себя на том, что жду погони, криков, топота копыт за спиной, но за нами только пустая дорога и серое небо.

К вечеру становится холоднее. Весна здесь, на севере, не спешит вступать в свои права. Ветер задувает в щели кареты, и я кутаюсь в плед.

Маргарет молчит, перебирая что-то в своём узле, и лишь изредка бросает взгляд в окно.

На второй день дорога портится.

Сначала это почти незаметно: карету начинает потряхивать, колёса глубже уходят в размокшую землю. Затем ям становится больше, и вот уже карета не едет, а ползёт, переваливаясь с боку на бок.

За окном серые, пустые поля. Деревни попадаются редко. И когда мы проезжаем через одну такую, я замечаю в окне женщину. Она стоит, прижав ребёнка к груди, и смотрит на нас. А потом, вдруг, женщина крестится.

Она делает это так, словно мимо проносят покойника.

— Марго, — тихо зову я. — Ты видишь это?

— Вижу, — испуганно отвечает она. — И вон тот старик у колодца тоже.

Я слежу за её взглядом и вижу старика. Он стоит, опершись на бадью, и тоже размашисто крестится.

— Может, они всех столичных так встречают, — произносит Маргарет неуверенно.

Мне нечего ей ответить, поэтому я лишь пожимаю плечами.

К третьему дню холод становится нашим постоянным спутником. Я просыпаюсь в карете от того, что у меня затекли ноги, и обнаруживаю, что окно изнутри покрылось изморозью.

Изморозь в конце весны? Но ведь так не бывает!

Дышу на стекло и протираю его ладонью. За окном — плотный туман.

К четвёртому дню легенды о заброшенной крепости начинают догонять нас.

На ночь мы останавливаемся в трактире на перекрёстке под названием «Гусиный брод». Здесь полно возчиков и торговцев. Я сижу над миской с супом и ловлю обрывки разговоров.

— …говорят, в прошлом месяце ещё одна деревня пропала…

— …а маяк-то в Соколином Камне! Говорят, его опять видели. Горит, хотя никто не зажигал…

— …тише ты. Не поминай его к ночи.

Я поднимаю глаза на Маргарет и вижу, как лицо подруги медленно, капля за каплей, теряет все краски. Ложка в её руке замирает на полпути ко рту. Пальцы, сжимающие черенок, начинают мелко дрожать.

— Элиана, — шепчет она, и голос её срывается на хрип. — Элиана, что это значит? Почему они говорят о маяке? О пропавших деревнях? — Она наклоняется через стол, и её глаза, огромные, полные животного ужаса, впиваются в меня. — Это же... это же просто сказки, да? Местные сказки? Они тут все с приветом, я же видела. Крестятся на каждом шагу, как на кладбище...

— Марго, — начинаю я, но она не даёт мне договорить.

— Мы ведь едем в монастырь, — говорит она, и в её голосе слышится мольба. Она словно пытается убедить в этом не меня, а себя. — В монастырь Пресвятой Марты. Там ведь... там стены, там сёстры, там молитвы. Там не может быть никакого тумана, правда? И этого маяка... И этих пропавших деревень...

Марго замолкает и впивается в меня испытующим взглядом.

— Ты что-то скрываешь, — вдруг произносит она. — Ты скрываешь это с самого дворца. Я видела твоё лицо. Я думала, ты просто боишься. Боишься ссылки. Но ты не боялась. Ты... — она запинается, — ты выглядела так, будто знала что-то, чего не знаю я.

Я молчу. В трактире шумно, кто-то смеётся у стойки, хозяин гремит посудой, и этот обыденный шум кажется мне сейчас оглушительным.

— Марго, — говорю я наконец, и голос мой звучит тихо, но твёрдо. — Мы едем не в монастырь.

Женщина замирает.

— Что? — выдыхает она.

— Мы едем не в монастырь, — повторяю я. — Мы едем в Соколиный Камень.

Маргарет медленно откидывается на спинку стула. Её руки падают на колени, ложка со стуком падает на стол и катится, оставляя за собой жирный след. Она смотрит на меня так, словно видит впервые.

— В Соколиный Камень? — глухо переспрашивает она. — В тот самый Соколиный Камень, о котором только что говорили эти люди?

Я киваю.

— Да. В тот самый.