Трава здесь не растёт и вовсе. Я не вижу ни одного дерева, ни одного куста, ни даже чахлого кустика вереска, о котором столько говорили в столице. Только чёрная, покрытая трещинами земля, местами припорошённая седой пылью, и камни, торчащие из этой земли, как кости какого-то огромного, давно умершего существа. Воздух с каждым днём становится всё холоднее, и в нём начинает появляться солоноватый привкус моря, хотя до моря, по словам кучера, остаётся ещё не менее двух дней пути.

Этот привкус оседает на губах, щиплет язык и заставляет постоянно пить воду из фляги, но даже вода не приносит нам облегчения.

Холод пробирается под плащ, под шерстяное платье и даже под тёплые чулки, которые Маргарет заставила меня надеть ещё в первый день.

Маргарет держится до пятого дня, а потом ломается. Сначала она просто замолкает, перестаёт комментировать дорогу, перестаёт ворчать на кучера и даже перестаёт проверять, достаточно ли плотно закрыты сундуки. Она сидит в углу кареты, укутавшись в шаль, и смотрит в окно с таким выражением лица, словно прощается с жизнью.

На все мои попытки заговорить она отвечает односложно, а когда я предлагаю ей кусок хлеба с сыром, она смотрит на меня так, будто я предлагаю ей яда.

— Знаешь, что я думаю, Элиана, — произносит она наконец на шестой день, когда мы проезжаем мимо очередного участка мёртвой земли, который ничем не отличается от предыдущих ста. — Я думаю, что если бы я знала, что в мире существует такое место, я бы никогда не жаловалась на жизнь во дворце. Даже на кухне, где повариха постоянно орала на меня за то, что я путаюсь под ногами, было больше жизни, чем здесь. Тут даже вороны не летают, а если бы и летали, то, наверное, падали бы замертво от тоски.

Пытаюсь улыбнуться и говорю, что мы скоро доедем, что крепость должна быть уже близко, что там будут стены, крыша над головой и горячая еда. Маргарет выслушивает меня до конца, а потом медленно поворачивает голову и смотрит на меня с таким выражением, которое я не видела ещё никогда.

— Горячая еда, — повторяет она. — Ты сама-то в это веришь? Здесь даже огонь, наверное, не горит. Тут же всё пропитано сыростью и холодом настолько, что дрова отсыревают раньше, чем ты успеваешь их поднести к очагу.

Я не нахожу, что ей ответить, потому что слова подруги слишком точно совпадают с моими собственными мыслями.

К концу шестого дня мы обе едва держимся на ногах. Я чувствую, что мои плечи онемели от постоянного напряжения, спина ноет так, словно я таскала на себе мешки с мукой, а глаза слипаются, несмотря на холод и тряску. Маргарет выглядит не лучше: её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а руки, которые она держит на коленях, мелко дрожат.

Ночлег в очередном трактире не приносит облегчения, потому что хозяин, сухой старик с лицом, покрытым глубокими морщинами, отказывается топить печь в нашей комнате, говоря, что дрова нынче дороги, а постояльцы редко задерживаются в этих краях.

Спим мы, не раздеваясь, укрывшись плащами.

Просыпаюсь от недовольного бормотания рядом. Приподнимаюсь и вижу Маргарет, которая сидит на краю кровати и смотрит на меня с выражением человека, который уже ни на что не надеется.

— Сегодня седьмой день, — успокаивающе произношу я. — Кучер сказал, что мы должны добраться до крепости к вечеру.

— Кучер твой, наверное, никогда в жизни не был в этой крепости, — отзывается Маргарет, поднимаясь с кровати и начиная собирать наши вещи с той медлительностью, которая выдаёт её крайнюю усталость. — Он, скорее всего, просто повторяет то, что слышал от других. А другие, как ты знаешь, здесь не задерживаются. И знаешь, почему? Потому что здесь нечего есть, нечего пить и негде согреться. Даже местные жители, которых мы встречали по дороге, и те крестились при виде нас. А это, Элиана, о чём-то да говорит.

Я не спорю, потому что у меня нет сил на спор. Мы садимся в карету, и я снова смотрю в окно, наблюдая, как мёртвая земля тянется до самого горизонта.

К полудню воздух становится ещё холоднее, и солоноватый привкус моря усиливается настолько, что я уже не сомневаюсь: мы приближаемся к побережью.

Ветер, который задувает в щели кареты, теперь несёт с собой мелкие брызги, и я слышу, как Маргарет ворчит себе под нос, что, мол, только морской воды и соли ей не хватало для полного счастья.

— Знаешь, что я думаю? — говорит она, когда мы проезжаем мимо огромного валуна, который стоит посреди дороги. — Я думаю, что если бы у меня был выбор между этим местом и монастырём, я бы выбрала монастырь.

Пытаюсь пошутить в ответ, говорю, что в монастыре её заставили бы молиться по шесть часов в день, а здесь у неё будет полная свобода, но Маргарет только фыркает и отворачивается к окну.

Я вижу, что подруга не просто устала, а впала в то состояние, когда человеку уже всё равно, что с ним будет, и это пугает меня больше, чем холод и мёртвая земля вместе взятые.

Маргарет всегда была моей опорой, моим голосом разума и моим источником сил, и видеть её в таком подавленном состоянии невыносимо. Пробую ещё раз заговорить с ней, убедить, что скоро мы приедем, что в крепости есть стены и крыша, что дядя обещал гарнизон и что мы обязательно справимся.