Вернее, в одном непрерывном споре, который то вспыхивает, то затихает, но никогда не прекращается полностью. Маргарет мечется по моим покоям, как разъярённая фурия, и с каждой минутой её решимость взять с собой «самое необходимое» становится всё более угрожающей.

— Марго, — устало повторяю я, сидя на краю кровати и наблюдая за тем, как подруга вытаскивает из шкафа очередное платье. — Дядя сказал: только самое необходимое. Мы едем в монастырь. В монастыре не нужны бальные наряды.

— Это ты так думаешь, — отрезает Маргарет, не оборачиваясь. Она встряхивает тёмно-синее шерстяное платье, осматривает его критическим взглядом и отправляет в растущую гору на полу. — А я думаю иначе. И потом, кто знает, что за монастырь нам попадётся? Может, там настоятельница — женщина разумная и разрешает сёстрам выглядеть по-человечески. Может, там даже балы устраивают. Для местной знати.

— Балы в монастыре, — повторяю я, не веря своим ушам. — Марго, ты себя слышишь?

— А что? — Подруга оборачивается, и я замечаю, как в её глазах пляшут озорные искорки. — Монастыри бывают разные. Я слышала, что в некоторых обителях для благородных девиц устраивают приёмные дни. И там можно даже... — она понижает голос до заговорщического шёпота, — ...видеть мужчин. Издалека, конечно. Но всё же.

— Это ты сейчас придумала?

— Я сейчас пытаюсь сохранить тебе жизнь, — парирует Марго, возвращаясь к шкафу. — И не просто жизнь, а жизнь, в которой есть хоть какое-то подобие достоинства. Ты — принцесса, Элиана. Даже в ссылке. Даже в монастыре. И я не позволю тебе ходить там в каких-то серых лохмотьях, как нищенка.

Я вздыхаю и смотрю на пол, который уже завален одеждой. Платья, платья и ещё раз платья. Шерстяные, шёлковые, льняные. Тёмные и светлые. Простые и с вышивкой. Марго вытаскивает их из шкафа с таким видом, будто каждая из них — её личный враг, которого она наконец-то победила.

— Марго, — начинаю я снова, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мы уезжаем утром. На рассвете. У нас будет всего одна повозка. Одна, понимаешь? И если мы набьём её доверху платьями, то где, по-твоему, поедем мы сами?

— Наверху, — невозмутимо отвечает она, вытаскивая из шкафа тяжёлый зимний плащ с меховой оторочкой. — На сундуках. Я видела, как это делается. Крестьяне так ездят на ярмарку. Ничего страшного.

— Мы не крестьяне.

— Вот именно! — Марго разворачивается ко мне, и плащ взметается в воздух, едва не задев стоящий на столе графин. — Мы не крестьяне, Элиана! А ты, так тем более. Ты — знать. И если мы приедем в монастырь, выглядя как две побирушки, то настоятельница первым делом начнёт сомневаться, а стоит ли вообще принимать нас. А если мы приедем как подобает — с багажом, со слугами, с достоинством, то нас примут совсем иначе.

— У нас не будет слуг, — напоминаю я. — Только мы вдвоём.

— Вот именно! — Марго тычет в мою сторону пальцем. — Вот именно поэтому нам нужно взять с собой всё, что только можно. Потому что если мы приедем в эту дыру без ничего, то будем мыть полы и стирать простыни вместе с послушницами. 

Хочу возразить, но понимаю, что это бесполезно. Маргарет в своей стихии. Она спорит, она жестикулирует, она вытаскивает из шкафа и комода вещи, о существовании которых я давно забыла. И, что самое неприятное, я понимаю, что в чём-то она права.

Через час мои покои начинают напоминать поле битвы. Посреди комнаты высится гора сундуков и узлов. Марго, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, но совершенно счастливая, стоит рядом с ней и с видом полководца, одержавшего победу, оглядывает своё творение.

— Ну вот, — удовлетворённо произносит она. — Кажется, всё.

Обвожу взглядом гору.

— Марго, это... это слишком много.

— Это необходимое, — отрезает она.

— Здесь минимум шесть сундуков.

— Пять, — поправляет Марго, загибая пальцы. — Первый — с платьями. Второй — с бельём и нижними сорочками. Третий — с обувью. Четвёртый — с тёплыми вещами: плащи, шали, чулки. И пятый — с мелочами.

— С какими мелочами? — подозрительно спрашиваю я.

Марго подходит к пятому сундуку и приподнимает крышку. Я заглядываю внутрь и не верю своим глазам. Там лежат гребни, щётки, мыло, свечи, несколько подсвечников, шкатулка с нитками и иглами, ножницы, небольшой медный котелок, две чашки, несколько ложек, полотенца, скатерть, два маленьких зеркала в бронзовых рамках и даже изящный фарфоровый чайник.

— Чайник? — Я поднимаю на неё глаза. — Серьёзно, Марго? Чайник?

— А что? — Она пожимает плечами. — В монастыре, может, и чая-то приличного нет. А ты, небось, привыкла к хорошему. Вспомни, как ты пила его каждое утро. С молоком и мёдом. Я, между прочим, специально для тебя его с кухни принесла. Тайком. Пока повариха зазевалась.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Маргарет стоит передо мной, растрёпанная, уставшая, но такая гордая своей добычей, что на миг у меня перехватывает дыхание.

— Марго, — тихо говорю я. — А что в твоём узле?

Она вдруг смущается. Впервые за весь день.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ничего особенного, — бормочет она, отводя взгляд.

— Покажи.