— Молчи, Элиана, — голос дяди звучит глухо, надтреснуто, как старый пергамент. — Молчи и слушай.

Захлопываю рот. Вжимаюсь в спинку кресла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он никогда не называл меня по имени так мягко. Даже в детстве, когда я прибегала к нему в слезах из-за разбитой коленки, он лишь сухо приказывал лекарю заняться раной.

Дядя тяжело поднимается из-за стола. Он кажется мне внезапно постаревшим лет на десять. Плечи ссутулены под тяжелой тканью камзола, серебро на висках кажется тусклым в свете каминного пламени. Он обходит стол, медленно, шаркая сапогами по наборному паркету, и останавливается у камина. Протягивает руки к огню, грея ладони, хотя в кабинете совсем не холодно.

— Тридцать пять лет, — произносит он, не оборачиваясь. Его взгляд тонет в оранжевых сполохах. — Тридцать пять лет я смотрю на тебя и вижу её... Твою мать. Лианну.

Я замираю. Король произносит имя, которое в этом дворце запрещено произносить вслух. Мать умерла, когда мне не было и трех. Я знаю её только по выцветшему портрету в галерее предков — бледная, болезненно-худая женщина с моими глазами и скорбно поджатыми губами.

— Когда я получил известие о том, что её не стало, — продолжает король, и его голос становится совсем тихим, — я сидел в этом самом кабинете. Пил ледяное вино из Северных пустошей и смотрел на карту границ. В тот день я потерял единственного человека, который удерживал меня от того, чтобы превратиться в чудовище. Я приказал заколотить покои твоей матери и запретил слугам упоминать её имя. Я думал, что если вычеркну её из своей памяти, то и боль уйдёт следом. Но она осталась. Вот здесь, — он стучит костяшками пальцев по своей груди, где-то в районе сердца. — И в тебе.

Дядя наконец поворачивается. Делает шаг от камина и подходит ближе. Тень от его высокой фигуры накрывает меня. Король опускается на одно колено прямо на жесткий ковер. Его старые суставы хрустят, но он не обращает на это внимания.

Он берет мои руки в свои. Его ладони сухие, горячие и чуть дрожащие — обхватывают мои похолодевшие пальцы.

— Твоя мать была святой, Элиана, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде больше нет жалости, там плещется глухая, застарелая боль. — Знаешь, какой она была?

Мотаю головой. Не могу говорить. Горло сдавило так, что кажется, я сейчас задохнусь.

— Твоя мать была честной до зубовного скрежета, — шепчет дядя, сжимая мои руки. — Она была очень отзывчивой. Бесполезной для политики, но бесценной для души...

Слеза скатывается по моей щеке и падает на тыльную сторону его ладони. Король не стирает её.

— Она была благородной и слишком скромной, — выдыхает король. — Она ненавидела этот дворец. Ненавидела все эти поклоны, эти шепотки за спиной. Она называла двор "золотой клеткой для стервятников". Она сбегала от приемов сюда, в мой кабинет, и сидела вот в этом самом кресле, где сейчас сидишь ты и читала дешевые романы в бумажных обложках, которые тайком проносила через кухню. Она говорила, что от запаха воска и придворных духов у неё начинается мигрень...

Дядя отпускает одну мою руку, чтобы смахнуть влагу с собственных глаз. Он не стыдится этих слез.

— Знаешь, что я сделал вчера, Элиана? — спрашивает он, и его голос вдруг обретает стальную твердость, знакомую мне с детства. — Когда этот твой… муж… бросил на пол письма и начал требовать расторжения брака, я посмотрел на него и впервые в жизни по-настоящему испугался. Не за корону. Не за трон. Я испугался за тебя.

Удивлённо вскидываю голову.

— Я не понимаю, дядя. К чему вы ведёте?

— Я испугался, — повторяет король, — что кровь Вэйров в тебе оказалась слишком жидкой. Что ты выросла такой же, как все эти придворные крысы — расчетливой, лживой, готовой раздвинуть ноги перед кем угодно... Я смотрел на Дориана, слушал его свидетелей, смотрел на эти проклятые письма, и мой разум твердил мне: "Это правда. Твоя племянница — порченая дрянь, которая опозорила не только память своей матери, но и самого короля". Но сердце... сердце кричало: "Ты не такая. Ты не можешь так поступить. Ведь ты... вылитая мать. Такая же честная, благородная. И ты, также как и она, никогда не предашь свою кровь ради похоти".

Его пальцы до боли сжимают мои.

— И потом, — король подается еще ближе, его лицо теперь всего в нескольких дюймах от моего, — потом я понял, Дориан Вейл не так прост, как хочет казаться.

Король выпрямляется и отпускает мои руки. Он больше не смотрит на меня с жалостью. Сейчас в его взгляде холодный расчёт старого политика, который слишком долго жил при дворе, чтобы верить в простые совпадения.